Единственное, что неясно — и от этого страшнее всего —
как далеко они могут зайти.
Дав мне немного покорчиться и поняв, что основная боль
прошла (или я притворяюсь), блондин хватает меня за волосы, Качок сзади — за
ремень. Приподняв мои «остатки» — половина тела от резкой боли выдираемых волос
поднялась сама — они волокут меня обратно в кабинет. Швыряют головой в стул
так, что я разбиваю в кровь губы о сиденье.
«Я хочу домой! Пусть это всё закончится!»
Резко откинув голову от стула, получаю сильнейший
подзатыльник. Встряхнутая голова вновь раскалывается. Боль в затылке и висках
давит на череп, в глазах темнеет. Двигаться я начинаю хаотично — удар повредил
вестибулярку. Машинально поворачиваюсь посмотреть на того, кто ударил. С точки
зрения логики непонятно, какая разница, кто это был, но анализирующий рассудок
зачем-то хочет это знать — бессознательно копит информацию.
— Вперед смотри, сука! — кричит сбоку блондин.
А с этим приемом я буду сталкиваться ещё ох как часто.
Самое ужасное — предчувствие, а совсем не сам удар. Поэтому они и хотят, чтобы
это было для меня неожиданностью.
— Ну что? — спокойно спрашивает Брюнет.
Еле живым языком я отвечаю идиотским вопросом:
— Что «ну что»?
— Давай, рассказывай, сколько детей изнасиловал!
— Да вы ебнулись, что ли?!! — пытаюсь кричать я. — Что вы шьете-то?! Вы эту
залупу себе оставьте!
— Послушай! — по контрасту с моим психозом спокойно
говорит Брюнет, чем еще больше меня заводит. — Может же закончиться всё не так
плачевно, если ты нам расскажешь обо всём сам. Конечно, мы еще немного тебя
побьем за эпизоды, еще, может, ребята придут, полупят... Но ты живой хотя бы
останешься.
— А если нет? — глумлюсь я из каких-то непонятных последних мужских сил.
— А тогда будет расследование, будут маленькие
потерпевшие. У нас есть «добро», кстати: если у тебя несколько детских
«износов», можем и труп повесить... В общем, пиздец тебе тогда полный. Мало
того, что от нас выйдешь инвалидом, в тюрьме отъебут, а в результате еще и
пожизненное влепят.
Я совершенно ничего не соображаю. Алкогольный
отходняк, соединившись с этим психологическим месивом, начисто сворачивает мне
башку. Совершенно не понимаю, когда и, главное, как это закончится. Остановятся
они на моих ответах или продолжат пытать дальше?
В конце концов я понял: предполагать бесполезно. Надо
отключиться от размышлений и просто следить за ними, чтобы они меня не запутали
и не заставили давать нужные им показания. Тем временем продолжаются крики со
стороны Блондина и Качка, летят оплеухи, голова мотается из стороны в сторону.
Больно и страшно. Больше всего на свете я хочу остановить эти удары по голове.
— А ты только здесь такой страшный? — выбираю я
«симпатягу»-блондина, чувствуя: его можно завести. — Где власть, кореша кругом,
втроем дуплить одного — много духу не надо. А дома, наверное, жена надевает
страпон и шевелит тебя потихонечку?! У таких как ты, садистов, обычно башка
сдвинута. Ты как мистер Хайд: днем — порядочный мент, а ночью…
Я не успел договорить. Мне удалось: блондина я задел.
Он кинулся на меня, схватив за грудки и отмахивая удар за ударом — в челюсть, в
висок, в нос. Качок с Брюнетом без слов подключились и опять «за руки — за
ноги» вынесли в коридор.
Еще минут десять они били меня ногами, и я потихоньку
стал отключаться. Тут Брюнет схватил меня сзади за пояс джинсов, и что-то
засверкало. Я не разглядел, но понял — это нож. Они вспороли джинсы по шву.
— Щас, Лёша, будем тебя ебать! — первый раз за всё время мне озвучил прямую
угрозу Брюнет. — Потом снимем на видео и отправим за тобой в тюрьму.
Брюнет и Блондин держали меня на весу и по очереди
били. Брюнет в это время сдернул остатки разрезанных джинсов. У меня
перехватило дыхание от ударов и злости.
— Ну всё, пипец, Лёша, сейчас всё и начнется, — спокойно сказал Брюнет.
Я собрался и прохрипел:
— Только унизьте, суки! Найду потом и завалю! — сказал как можно злее. Я
утрировал злость, четко понимая: это блеф.
Немного я еще повисел и был аккуратно брошен на пол.
— Успокойся. Никто, Лёша, трогать тебя не будет, — и, услышав интонацию
Брюнета, я понял: всё закончилось. — Иди, сядь в кабинете, сейчас штаны тебе
дам.
Я зашел в кабинет. Мне дали какие-то спортивные штаны,
и началась совсем другая беседа.
— Давай, короче, рассказывай, как всё было.
Начиная с самого утра, мною была изложена бессмысленно-пьяная повесть.
— Понятно, — опустил глаза Брюнет. — Естественно,
никого из этих собутыльников не найти?
— Почему?! — я обрадовался внезапному участию опера, глупо надеясь, что они и
вправду начнут разбираться. — Они все на своих местах сидят и пьют. Их на этих
скамейках найти несложно!
— Хорошо. А номер машины, которая тебя подвозила, помнишь?
— Нет. Номер — нет. Просто белая «Лада» с круглыми фарами, — засуетился я,
судорожно вспоминая, что еще можно выудить из событий этого дня.
— Ладно. Давай теперь это всё запишем, и получится,
что объяснение с тебя взяли... — Брюнет начал медленно писать, растягивая
слова.
Набросав мой рассказ, он дал мне его подписать и
спросил коллег:
— Ну, чего теперь с ним делать?
— А давай в информаторы его возьмем? — предложил Блондин с издевательской
улыбкой.
Я, почувствовав призрачную возможность обмануть их,
закивал:
— Давайте! Я только за!
— Да ты гонишь! — обрезал Брюнет Блондина. — Он же бык! Кинет нас.
— Давай, короче, рассказывай, как всё было.
Начиная с утра, была изложена бессмысленно-пьяная повесть.
— Понятно, — опустил глаза Брюнет. — Естественно,
никого из этих собутыльников не найти?
— Почему?! — обрадовался я внезапному участию опера, думая: может, и
разбираться начнут. — Они все на своих местах сидят и пьют. Их на этих
скамейках несложно найти!
— Хорошо. А номер машины, которая тебя подвозила, помнишь?
— Нет. Номер — нет. Просто белая «Лада» с круглыми фарами, — засуетился я, не
зная, что еще рассказать из событий этого дня.
— Ладно. Давай теперь это всё запишем, и получится: объяснение с тебя взяли...
— растягивая слова, начал писать Брюнет.
Набросав мой рассказ, он дал подписать и спросил
коллег:
— Ну, чего теперь с ним делать?
— А давай в информаторы его возьмем? — предложил Блондин с улыбкой.
Я, почувствовав возможность обмануть их, закивал:
— Давайте! Я только за!
— Да ты гонишь! — обрезал Брюнет Блондина. — Он же бык! Кинет нас.
Афера с карьерой стукача не вышла, но диагноз «бык»
порадовал, поднял самооценку.
— Всё, Лёша! Иди отдыхай, — устало завершил Брюнет. — Попал ты, конечно, в
полную жопу!
В этой реплике я услышал сочувствие. И на том спасибо.
Вызванный Здоровяк, не удивившись моему виду, отвел меня в «собачник», где уже
сидел какой-то неврастенический парень, и так же молча запер за мной дверь. Я
сел на лавку, закрыл глаза. Тело наконец расслабилось. Страх отступил, стало
легче, но ясность не проявилась.
К тому же этот псих яростно ходил взад-вперед, не
переставая ругать ментов, периодически кидаясь на дверь и колошматя по ней
руками и ногами. Дежурные внимания на него не обращали и беспечно занимались
своей рутиной. Их собирали на вызов, перенаправляли, требовали отчеты,
заставляли писать объяснительные. Такие персонажи, как мой теперешний сосед,
для них не редкость, и всерьез долбежку в двери и крики никто из них уже не
воспринимал.
— Есть курить-то? — решил наладить со мной контакт
коллега по несчастью.
— Есть, но пара штук всего! — зло ответил я, не желая делиться с ним.
— Давай покурим, мне принесут сейчас. Моя должна подойти, она знает, что я
здесь! Точняк сейчас подтянется, — заканючил сосед.
У меня не осталось сил противостоять ещё и ему, и я
протянул ему одну из двух сигарет, сам взял последнюю. Закурили. Он немного
успокоился, присел.
— За что тебя? — больше для проформы, чем из интереса, спросил он.
Понимая, что рано или поздно придется рассказывать
свою историю, я подумал: можно начать сейчас. Тогда я считал, что по прошествии
времени, из-за частых повторений, притупятся переживания и я смогу легко, может
быть, даже с иронией, отстраненно живописать события этого дня. Но я жестоко ошибался.
Каждый раз, с каждым новым собеседником, каждым новым повтором я не просто
вспоминал всё заново — я проживал этот день с нуля.
Сейчас же я нехотя обрисовал свою ситуацию первому
слушателю.
— К ребенку кто-то приставал в парадной. Меня, бухого, взяли и крутят на это.
Собеседник оживился.
— Изнасиловали?
— Нет. Вроде нет. Менты мне не говорят, что там произошло. Я так, по обрывочным
фразам составляю.
— Плохо дело, — покачал головой собеседник. — А ты откуда здесь взялся?
— Гонишь, что ли?! — психанул я. — Я тридцать лет тут живу, в пяти минутах
ходьбы от Новгородской, где взяли.
— Я сам-то с Новаторов. Здесь подруга живёт. Тебе надо что-то делать, иначе
упакуют надолго! — анализировал сосед.
— Что делать?!
— Да хрен его знает! Я про себя-то не знаю... А тут ты вопросы задаёшь, —
перевернул разговор на 180 собеседник.
Я понял: мало толку слушать советы такого умника, и,
отвалившись на «шубу», закрыл глаза. Затылок и я больше думали об удобстве, чем
расслаблялись. «Шуба» резала кожу и мешала. Натянув на голову плотную куртку
(подарок одной моей страстной привязанности с рынка), я более спокойно
облокотился, вытянул ноги и закрыл глаза. Но не тут-то было!
— Пидарасы, у меня на днях приступ был! Мне в больницу
надо, у меня врождённый порок сердца! Сейчас кинусь здесь — заебётесь
откачивать! Ты что, не слышишь, дьявол жирный?! — бросался мой сокамерник.
Какой тут отдых? Он колотил в дверь руками и ногами,
не останавливаясь ни на секунду, изощрённо посыпая оскорблениями флегматично
болтающихся по дежурной части ментов. Наконец минут через десять его вопли
возымели действие на сотрудников, и к нашей двери подошел мой знакомый
Здоровяк. Встал, равнодушно наблюдая через грязное оргстекло двери за моим
соседом. А тот не унимался ни на секунду.
Тогда Здоровяк медленно открыл дверь камеры.
Установилась тишина. Мент медленно подошел к соседу. Я уже понял, что будет
происходить дальше, и инстинктивно подобрал ноги. Резко, по очереди,
правой-левой он всадил ему две четкие затрещины. Сосед молча рухнул. Здоровяк с
непроницаемым лицом посмотрел на него и медленно вышел.
Когда он ушёл, сосед, усевшись рядом, ничуть не
сломленный затрещинами, подытожил:
— Ладно, сейчас главное дождаться бандяк от моей. А потом можно опять им кровь
сворачивать.
