Я был уже благодарен судьбе за его появление. Наблюдая
за ним, я волей-неволей отвлекался и забывал о своём. Но тем жёстче было
отрезвление, когда сосед замолкал и вновь накатывал ужас и неясность впереди.
Начинался мандраж. Я с нетерпением ждал очередного прорыва соседа. Наконец-то!
Он повис на двери и принялся орать:
— Пропустите, суки! Маша, я здесь! — И уже мне: — Приехала.
Я поднялся посмотреть на «декабристку». За толстыми
спинами ментов отчаянно жестикулировала вполне симпатичная и ухоженная девушка.
Еще какое-то время длились препирательства, но соседу был передан долгожданный
пакет. Нёбо, язык и горло так высохли, что холодная кола просто прокалывала
сухость иголками холодных пузырьков. Перекусили. Распечатали пачку «Петра» и
закурили. Сытость немного сняла напряжение, и мне даже начало казаться, что
где-то маячит возможный исход.
— Ладно. Я немного сигарет с собой возьму, пакет тебе
оставлю. Ты сейчас не вписывайся — у меня своё, — огорошил меня сосед и вновь
направился к дверям.
Следующая истерика подзатянулась — менты вообще не
реагировали на его крики. Правда, через двадцать минут к камере подошел
Здоровяк в компании с молодым склизким усачом (из тех, которых постоянно
шпыняют в школе) и молча открыл дверь. Одновременно прямыми ударами ног они
забили соседа под скамейку и стали с наслаждением всаживать в него крепкие носы
своих «хайкингов». Поначалу скандалист орал, через пять минут он лишь хрипел. Я
не выдержал:
— Вы убьёте его!
— Завали ебало, насильник, — не поворачиваясь ко мне, кинул усатый.
И я... заткнулся. Потому что это определение задавило
во мне остатки личности. Однако они всё же перестарались, и укоризненно покачав
головой, пришедший дежурный всё же вызвал скорую. Сосед хрипел. Приехавшие
через пятнадцать минут молодые брезгливые санитары оформили бумаги и забрали
парня с собой. Я остался один. С пакетом сдобы, лимонада и куревом, но один.
Наедине с собой, ужасной, непонятной, безысходной
ситуацией. Камера, где каждый день на протяжении лет тридцати боялись, сходили
с ума, искали выход, ловили страшные отходняки от алкоголя и героина,
беспрерывно курили, выдыхая ненависть, мочились в лимонадные бутылки, проливая
избыток на пол под скамейку, оставляли свой переработанный запах невольные
сидельцы, — обступила и спрессовала меня в неодушевленную пакость.
Вновь пойманных нарушителей сажали в соседние камеры.
Я же почему-то оставался один. Весёлые алкоголики резвились, орали,
протестовали, затихали, слезно просили в туалет, засыпали, а я был вынужден
один фантазировать, представлять происходящую движуху у соседей. Не за что было
зацепиться. Всё потеряло смысл. Ни фантазии, ни мечты, ни воспоминания — ничего
не трогало. Не хотелось развивать и обгладывать. Казалось, потеряны все
возможные связи, потеряно прежнее значение всего.
Угнетало ощущение бессилия. Ты не можешь повлиять ни
на что, пока система не осуществит всё, что запланировано схемой, инструкцией,
законом. И твой мир, где ты привык что-то переигрывать, менять, кричать:
«Подожди, я перехожу!» — и получать снисхождение просто «за красивые глаза»,
этот мир неожиданно утратил свою реальность. И ты сидишь совершенно голый,
беззащитный, ссущийся от страха под аналитическим взглядом чертовой ментовской
машины.
Движения затихают. Пьяные спят, выблевав всю свою
истерику на ментов и сокамерников. Их утром отпустят, и они смогут, перейдя
дорогу от отдела, зайти в магазин «24 часа» и, трясущимися руками схватив
холодное пиво, запрокинуть голову и выдуть всю бутылку за минуту, купить вторую
и не спеша посасывать её на свободе по дороге домой. Сколько раз я так же, почти
счастливый, «освобождался», шел домой, ложился спать и начинал жизнь немного
заново. Теперь же, Алексей, ты перед железобетонной стеной, перед которой есть
прошлое, но будущего нет.
Полудрема... состояние полуотключки... хорошо...
девушки... праздник какой-то... Лязгают двери, морщу лоб, открываю глаза, до
конца не понимаю, что они видят. На пороге — Здоровяк.
— Пойдем.
Я вскакиваю. Озноб от возможных неприятных неожиданностей.
— Куда?
— Повернись, — игнорируя мой вопрос, Здоровяк держит в руках наручники.
— Который час, хоть скажи?!
— Полдесятого.
Полдесятого?! Это я в ментовке всего три с половиной
часа?! Самое страшное откровение. Так изощренно время надо мной еще не
издевалось. Я в полной уверенности: сейчас ночь, скоро рассвет, допрос и т.п. А
оказывается...
Иду перед Здоровяком, направляющим меня. Выходим из
дежурки в общий коридор. Повезут меня куда-то, что ли? Экспертиза? Какая может
быть экспертиза в моем «деле»? Хрень какая-то! Коридор, коридор, сидят бабы
какие-то с ребенком... СТОП!!! Это же те: молодая и пожилая, из-за которых я
здесь. На коленях у молодой — девочка, смотрящая на меня без страха, скорее с
любопытством. Меня проводят перед ними, доводят до входной двери,
останавливают, что-то обсуждая (к Здоровяку подключился еще один конвойный).
Время идет — ничего не происходит. Здоровяк берет меня за наручники.
— Пошли.
Возвращаемся обратно.
— Что это было?! — злюсь, не понимая, я.
— Позже поедем.
— Куда?
Молчание. Здоровяк снимает наручники, заводит в камеру.
— Стоп! — говорю, вспомнив, что у меня разбито всё лицо. — Я хочу в туалет.
Здоровяк отводит меня. Я моюсь, оправляюсь, становится
полегче. В камере — кола и плюшки. Поел немного, запил колой и, откинувшись на
«шубу», закурил. И куда меня хотели отвезти? Не понимаю. Странно это... Бабы
эти с ребенком там сидели. Так поздно бедного ребенка допрашивали, что ли?
...Блядь! Какой я дебил! Меня показывали! Провели
специально перед ребенком, чтобы она смогла меня опознать потом... Суки!!! Ведь
при таких историях обязательно опознание... А узнать девочка меня не могла бы.
Теперь у меня окончательно все надежды на возможное освобождение отпали.
Следствие настроено серьезно, раз позволяет себе такие фальсификации.
И всё равно где-то на задворках сознания маленькие
розовые молекулы шептали: «Да не волнуйся! Это совпадение. Просто допрос у них
долго был, и они ждали оформления какого-то или каких-то указаний. Случайно ты
оказался перед ними. Не волнуйся». Совершенно неведомой мне силой эти молекулы
задавили на время депрессивные мысли, и я немного успокоился.
Поев и накурившись, даже немного подремал, упершись
затылком в мерзкую «шубу». Приснилась комната, Дэвид. Он кинулся ко мне с
игрушкой: играть, играть! Колотил хвостом и весело ворчал. Очнулся, сердце
защемило — сколько меня здесь продержат? Как он там, в закрытой комнате, без
еды, в одиночестве? Лучше не прокручивать это без конца — я растравливаю себя,
зная, что сделать ничего не могу.
Я с завистью слушаю проснувшихся дебоширов из соседних
помещений. Алкоголь трансформируется в сивушную, давящую на мозг составляющую.
Полностью испарился компонент веселья и беззаботности. Встал, походил,
поотжимался от обхарканного пола, сел. Тело не может найти положение, когда
можешь сидеть и спокойно отдыхать. Как бы ни сел — все равно неудобно. Если
одна рука отдыхает, то вторая болит и ноет. Какой-то патологический дискомфорт.
Я не могу сосредоточиться: как только одна мысль появляется, то, даже не
оформившись, теряет свои очертания и исчезает.
Теперь уже точно давно ночь. Мне удалось выяснить:
около трех часов. Я не хочу ничего, только жду утра. Должен прийти следователь,
будет что-то (допрос, опознание), когда я смогу повлиять, проявить свою волю,
высказать мнение... А не, вперившись отупевшим взглядом в уродливо-грязную
«шубу», бесконечно задавать себе один и тот же вопрос: как же так случилось?
Самое ужасное — это навязанное уединение. Хоть бы посадили какого-нибудь
синяка, я бы с ним потрепался, отвлекся.
Ночь. Мерзкий, тусклый свет. Вонь, к которой не
привыкаешь. Режущая обоняние так, как если бы тебя только что закрыли. Ни
звука. Все заснули. Хочется завыть, но это ничего не изменит...
Очень тяжело, медленно, издеваясь, прошла ночь, и
началось что-то похожее на утро. Начали приходить, отмечаясь со смены, одни, и
другие — свежие, заступающие и принимающие дела. Дежурная часть оживает. Менты
ходят с бумажками туда-сюда, а я слежу за каждым их перемещением. И кажется
порой: их действие — по моему поводу. Сейчас подойдут ко мне, объявят
решение... Но... Ничего не происходит. Мои нервы не выдерживают, я зову дежурного.
— Чего тебе?
Единственное, чем я могу обосновать свои действия: хочу в туалет.
— Выведите поссать.
Открывает дверь.
— Пошли.
Я не хочу никуда, но это позволяет узнать мне, который
час, и задать вопрос про следователя.
— Скоро должен подойти.
Сейчас девять утра, они ждут его к десяти. Можно
сказать, я рад. Есть цель, и не такая абстрактно-далекая. Я начинаю ждать
следователя, откинув все остальные размышления. Продолжаю беспорядочно ходить
по камере. От дверей к стене и обратно. Изредка вижу: кто-то из ментов смотрит
в мою сторону. Я прижимаюсь к прозрачным дверям и ловлю звуки, жесты, мимику —
может, обо мне? Тщетно. Тишина и неизвестность. Тишина — потому что в камеру
долетают лишь маленькие отзвуки движухи в дежурке. Спать я уже не могу. Курить не
лезет. Кола выпита. Судорожно давлюсь ржавой водопроводной водой. Утро дает
какую-то надежду по контрасту с глухой, черной ночью. На что я надеюсь — не
понимаю, но прихожу к выводу: пусть происходит хоть что-то, даже уже неважно, с
каким знаком, лишь бы не это болото.
Прошло, по меньшей мере, уже несколько часов. Я устал
ходить, устал сидеть, устал. Сколько ещё таких дней впереди?.. Кружится голова,
болит, страшная слабость и полное отупение. Уже ничего не жду, просто не знаю,
куда поместить свое туловище так, чтобы оно не страдало и не ныло. Вдруг к
камере подходит мужичок лет пятидесяти пяти в старом бадлоне и убитом пиджаке.
Скользнув по мне взглядом, называет мои инициалы. Я судорожно киваю. Сердце
колотится. Я прилип к двери. Скользнув еще раз по мне, он ушел куда-то в
дежурку. Мне показалось, что у него был участливый тон — может, желание
сожаления в голове интонационно складывает в мою пользу любое обращение ко мне.
Жду. Проходит где-то полчаса. Становится понятно: он не похож на следователя.
Совершенно отрешенно, не думая об условностях, колочу в дверь. Приходит копия
вчерашнего Здоровяка.
— Че надо?
— Следователь когда придет?
— Уже пришел. Сейчас вызовет, — с невозмутимым видом разворачивается и уходит.
Значит, этот. Сидим, ждем.
Пожалуй, сейчас могу вспомнить историю моего ареста по
подозрению в ограблении соседей по коммуналке. Одним солнечным днем меня
забрали в это же отделение. С незначительными перерывами меня лупасили молодые
опера, пристегнув одну руку наручниками к батарее, а другую — к скамейке. Я
пытался повернуться, облегчая положение рук, и наручники сжимались на запястье,
перекрывая кровь. Руки немели — я боялся, отомрут ткани... Хотели от меня
признаний в ограблении соседей, у которых, судя по заявлению, украли несколько
фарфоровых предметов, хрусталь, что-то еще. И как маленький бонус — от других
соседей еще одно заявление со списком попроще: алюминиевый чайник, сковородка,
отбивалка, мясорубка и еще какая-то хрень.