Страшно трясло. То ли оттого, что этот автомобиль
собирали из минимально возможного количества деталей, то ли так рассчитано —
трясти отсек с преступником, усиливая психологический эффект давления. Не знаю,
как на кого, но на меня это оказывало именно угнетающее действие. Помимо
невнятных обвинений, повергающих в психоз, само это отношение — когда ты заперт
в узкой темной кабине, при малейшей встряске тебя кидает на холодные железные
стенки, железо гремит... Ощущение собственной ничтожности сжимает тебя,
заставляя признать: ты, сука, человек сраный, и что высшие силы захотят, то с
тобой и сделают. Это убивает и деформирует личность.
До отделения ехать две минуты, но они тянутся
бесконечно. Я перебираю в голове варианты произошедшего, побега и дальнейших
событий. Из-за обилия этих мыслей время спрессовывается, и я теряю связь с
реальностью.
«Бобик» останавливается. Хлопают двери кабины. Шаги.
Ключ гремит в замке моей маленькой темницы, откидывая эхо. Дверь открывается.
— Пошли, — сухо, по делу. — Сейчас тебя запрём и будем судить!
Комок страха и безысходности поднимается к горлу,
парализует. Вылезая, чувствую себя полным отбросом, в отношении которого все
правовые условности уже соблюдены: осталось только поставить посередине
двора-колодца и расстрелять.
Меня проводят в помещение. Кратко опрашивают: кто,
какого года, где живу. Отвечаю. Опрашивающий капитан так спокоен, что его
спокойствие передается и мне. Да, собственно, чего психовать-то? Трясучка
затихает.
— За что его?
— Девочку маленькую хотел изнасиловать, — ровно отвечает доставивший меня.
Я чувствую: могу прямо сейчас сойти с ума. Эта простая
фраза не просто не укладывается в моей голове — она не помещается в сознание ни
вдоль, ни поперек. Поднимается температура, я горю и одновременно меня трясет.
— Да ладно?! — капитан смотрит на меня с любопытством,
словно на урода из Кунсткамеры. — Насильник, блядь, что ли?! Девочек маленьких,
тварь, значит, любишь?!
Я не слышу собственный голос. Нёбо слиплось в засохшем
рту с языком, я еле-еле что-то выдавливаю.
— Что-что?! — переспрашивает капитан, без злости, но с презрением.
— «Хрень какая-то!» — переводит мой шепот сопровождающий.
— Хрень какая-то — это ты и твоя жизнь! А то, что с тобой будет — это просто
пиздец. Сажай его! — резюмирует капитан.
Меня запирают, защелкнув звонкую щеколду камеры с
передней стенкой из оргстекла. Я сел на скамейку и стал страшно прыгать,
бегать, кричать, плакать — внутри. Снаружи же существовала застывшая мумия с
искореженным от алкогольной абстиненции лицом и бешеными глазами.
Встал, принялся ходить взад-вперед. При движении
как-то уравновешивалось кипение внутри. Стоило присесть — и непонятная сила
(сила страха, неопределенности, жалости к себе) подкидывала и заставляла снова
двигаться. В голове пульсировала одна мысль: «Что делать?» Она перемежалась с
запоздалыми сожалениями: «Почему я не пошел на работу?», «Черт меня дернул
пойти с этим придурком!», «Если бы не пил — ничего бы не было!». Грязных,
отвратительных красок моему состоянию добавляла удушливая атмосфера и запахи
помещения, в котором я находился.
Запахи перебродившей грязи, пота, страха, сгнившего
никотина и мочи... Затхлость такая, точно её держали в плотно закрытой бутылке.
Я вспомнил: есть сигареты — и судорожно закурил. Едкий горячий дым вгрызался в
легкие и, издеваясь над расширенными сосудами, как ни странно, немного
успокаивал.
Покурив, я сел и закрыл глаза. Запрыгали разноцветные
всполохи, голова кружилась, и снова затрясло. Эффект сигареты был
кратковременным, и я снова забегал по камере. Единственное, что немного
отвлекало — мельтешение в дежурной части. Наблюдая за ментами, я представлял,
что они занимаются моим делом, и за этими мыслями минуты с секундами потихоньку
пробегали.
Около моей двери появился здоровяк-конвойный.
Собирался её открыть, но что-то его отвлекло, и он замер у замка,
переговариваясь с кем-то. Я терялся: за мной? Нет? Куда? Наконец он протянул
руки к замку, и я понял — идем.
— Выходи, — равнодушно процедил здоровяк.
— Куда? — выходя и трясясь, спросил я.
Дрожь я унять был не в состоянии. Меня колотило, я трепетал
всем организмом, превратившись в одну погибающую нервную клетку. Здоровяк не
счел нужным отвечать на вопрос, лишь показал на коридор кивком головы.
— В туалет можно сходить? — еле выдавил я из ссохшегося рта.
Здоровяк вновь кивнул в том же направлении. Я прошел в
коридор, конвойный легонько направил меня к двери налево. Судя по её хлипкому и
замызганному виду, стало понятно — это туалет. Войдя, обнаружил справа
умывальник в крохотном предбаннике и дальше, в такой же тесной секции — унитаз.
Я стоял и долго мочился. Сперва от нервов вообще не
мог начать, а теперь из меня бесконечно истекала жидкость, вытягивая вместе с
собой тревогу.
— Давай быстрее! — зло крикнул здоровяк из коридора.
— Доделаю и выйду! — осмелев, крикнул в ответ я.
Тишина. Проглотил здоровяк. Я включил воду и жутко
обрадовался маленькому обмылку. Вымыв руки, сполоснул лицо, смочил голову и
впрок (черт знает, когда я еще попаду к крану) попил. Стало немного легче. Чуть
поправившийся, я вышел к здоровяку. С мертвым лицом он показал мне на лестницу,
поднимавшуюся налево от коридора с «собачниками».
На втором этаже мы остановились. Здоровяк набрал код
на двери, отделяющей вход на этаж. Открыл бойкий, коротко стриженный брюнет и
флегматично бросил здоровяку:
— А-а-а, это тот?.. Давай-давай!
Его спокойный тон меня не насторожил, а даже успокоил.
Всё по плану — обычная последовательность... Но я ошибался.
Меня провели по широкому коридору в предпоследнюю
дверь. Комната, как я понял, предназначалась для допросов: стол, пара
стеклянных шкафов, стулья — и всё. Рядом со столом сидел светленький улыбчивый
юноша. Навскидку я определил: он выше меня на голову.
— Давай, садись! — с той же интонацией произнес брюнет
и опустился на стул напротив.
Светленький смотрел куда-то в сторону. Мне показалось, они ждут чего-то своего,
планируя быстро «отстреляться» со мной. Может, проясню что...
Сзади открылась дверь, и зашел кто-то еще. Судя по
неизменности физиономий брюнета и светленького — зашел тот, кого ждали. Он
подошел сбоку и встал. Я обернулся и неприятно удивился: накачанный, гораздо
выше меня, неприятный тип.
Бамс! Оглушил хлопок по столу.
— Сюда смотри! — крикнул брюнет. — Рассказывай!
— Что рассказыв-в-вать? — заикаясь, ответил я, от неожиданного хлопка вновь
запсиховав.
— Как девочку хотел изнасиловать.
— Вы гоните?.. — пытаюсь собраться, выиграть время и понять, как лучше
отвечать. — Что вы мне лепите?! До меня баба какая-то докопалась… я с утра
бухаю! Не понимаю, что ей надо было! Какая девочка?!
— Маленькая. Десять лет, — спокойно ответил брюнет, глядя мне в глаза.
— Вспомнил, ублюдок?! — включился белобрысый.
— Нечего мне вспоминать! — орал я. — Я не знаю ничего!
— И что же ты там делал? — спросил брюнет.
— Пил с одним. Потом собрался домой ехать. Я живу рядом! — надрывался я.
— Да ты не нервничай так! Ничего пока не случилось. Мы только выясняем. А может
быть такое, что ты... — пауза, — сука задроченная, регулярно детей в подъездах
ловишь и лапаешь? — мерзко улыбнулся белобрысый.
— Не-не! Не пришьете! «Манилу» из меня сделать хотите?
— Ну, не «манилу», так педрилу! — заржал белобрысый. — В тюрьме тебя всё равно
выебут. Вопрос времени. Ты же сидел — сам знаешь, что за такие дела у вас там…
Я смотрел на него, и страх перемешивался с дикой
злостью. Понимал, что они лишь провоцируют, выжидая момент для перехода к
кульминации. И вдруг в глазах потемнело, боль расколола голову. Качок
приложился затрещиной.
— Давай, отвечай! Разлетится будка!
— Я отвечаю! — потерялся я.
Кровь рванула в нос, заколола в сосудах, треснула.
Голова вновь раскололась. Качок бил хлёстко и чётко. Тяжелая смесь пива с
водкой сказалась моментально: голова стала покрываться болезненными «гнойными»
трещинами, и с каждой новой вспышкой боль распространялась по черепу, сжимая
затылок и придавливая до слез глаза.
Когда тебя бьют и ты не можешь сопротивляться,
становится очень одиноко. Кажется, ты больше не связан с этим миром — ты совсем
один и больше никому не нужен…
— Что вам надо, блядь?! — крикнул я брюнету, понимая: он здесь главный. Я даже
не смотрел на источник боли. Чем, видимо, задел остальных.
Бамс! Заложило и загорелось вдавленное в голову ухо.
Открытой ладонью, тварь!
— Что сделать хотел с ребенком? — нарочито спокойно
спросил Качок.
Я удивился: мне казалось, в его функции не входят
размышления. И, как ни странно, его вопрос стер грань необходимого
самосохранения. Я решил форсировать события, дабы не ждать, трясясь от ужаса,
очередного удара со спины.
— Твоя дочка была? Извини, не знал! — вполоборота повернувшись к Качку, съязвил
я.
— Сука! Я тебя сейчас... — и последовала секундная пауза.
Я мельком скользнул взглядом по Брюнету и понял: Качок
ждет его одобрения. Брюнет отвел глаза от него и посмотрел на меня:
— Зачем схватил девочку? Тебя же бабушка видела! Сейчас опознают — и всё.
Давай, пока еще не поздно... чистосердечное.
— Ну! — перебил его я, вконец осмелев. — Давай бумагу, буду явку тебе писать.
На эту и еще на пару сверху! Давай-давай, я — лох! Всё тебе подпишу!
— Слышь, ты, пидор. Ты че здесь выёбываешься?! —
заговорил блондин, перегнувшись в мою сторону через спинку стула. — Да тебе
жопа полная! Ты хоть понимаешь, что ты, тварь, по уши въёбся?! Мы забьем тебя
сейчас до полусмерти, и никто нам ничего не скажет. В отношении такой мрази,
как ты, у нас особое указание. Че ты смотришь на меня, пидор?!
Дико резало от этого оскорбления и, решив прекратить
поток брани, я скорее сделал вид, чем действительно кинулся на него. В ту же
секунду сзади за волосы и шиворот меня схватил Качок, до слез загибая голову
назад. Светлый ударил в солнечное сплетение; дыхание перехватило, но чтобы
восстановить его, я уже не мог согнуться — держали. Стул вылетел из-под меня.
Быстро обойдя стол, Брюнет с Блондином по очереди ударили по печени и в
челюсть, а затем потащили меня, перекошенного от боли, в коридор.
«Ну, — подумал я, — сейчас действительно начнется. На
простор выносят».
Так и получилось. Со всей силы втроем приподняв меня,
они вбили меня спиной и копчиком в пол. Я взвыл. Резкая боль прошла насквозь
через пах в живот.
— Фашисты, блядь! — я наивно предполагал, словно в детском саду, что от такого
оскорбления враги замнутся и остановятся.
Качок осклабился, как тупая собака, и, приподняв ногу,
с паузой садиста-гурмана ударил пяткой мне в пах. Екнуло в животе, возникло
ощущение, что кровь потекла по ногам. К страху перед болью добавился новый ужас
— могут сделать инвалидом. Что делать потом? Ведь могут и не специально, просто
случайно выйдет... Я тяжело дышал, смотрел на них и думал: как бы испариться,
дематериализоваться отсюда?
Сколько это может продолжаться, я даже не представлял,
но неожиданно всплыли воспоминания десятилетней давности. Когда-то — кстати, в
этом же коридоре — сутки с небольшими перерывами из меня выбивали признание в
ограблении соседей. Меня тогда пристегнули наручниками к трубе. Я сидел и ждал.
Двигаться почти не мог — при малейшем движении «браслеты» сжимались, руки
немели, кровь переставала поступать. Спустя какое-то время из кабинета выходили
опера, били ногами, отрабатывая красивые «вертушки», и уходили. Через полчаса
возвращались вновь. На час спускали в «собачник» — и снова...
А сейчас дело гораздо серьезнее, чем какая-то сраная
кража фарфоровых кружек у соседей (кстати, смешная вышла история, чуть позже
опишу), и давление, я понимал, должно быть серьезнее.
Смотрят. Оценивают. Качок сплюнул.
— Ну че, дьявол, сосать будешь? — улыбается блондин.
— Хочешь попробовать? — бравирую я. — Доставай, аккуратно откушу.
Словно так и было!
С размаха — удар в печень. Перехватывает дыхание. По
печени удар больной — отдаётся везде и парализует. «Больно! Больно! Мне очень
больно!» Но ничего этого говорить нельзя. Блондин и Качок за руки и за ноги
поднимают меня и, подкинув, резко опускают на пол. Удар копчиком отдаёт спереди
в мошонку, на пару секунд замыкает позвоночник. Я не могу дышать от боли,
хватаю ртом воздух. Им весело.
— Как рыба! — смеется Качок.
Боль и беспомощность — мои родные, самые близкие
сейчас существа. Боль — это именно что-то одушевлённое. Я не понимаю, как себя
вести, чтобы её избежать. Кажется: даже если я начну поддакивать и соглашаться
непонятно с чем, они всё равно будут бить. Это словно уже решенная и
утвержденная экзекуция, которую я должен прочувствовать без права на
обжалование.
