Детство

Я была единственным ребенком в семье, поэтому развлекала себя дома сама, как могла. И чудила, естественно, тоже сама.
Большую часть времени я проводила дома самостоятельно (суббота и воскресенье не в счёт - родители выходные) и вытворяла все то, что хотела.

В один прекрасный момент я поняла, что хочу подружиться с тестом, чтобы научиться жарить и печь всякие вкусности.

И из-за этой хотелки мое первое знакомство с тестом произошло ну... о-о-очень давно.

В один из чудесных дней на каникулах, мне захотелось пирожков жареных на сковородке. Сказано - сделано.
Я быстренько сделала начинку для них, замесила тесто, налепила и пожарила свое произведение искусства кулинарии.
Пирожки у меня получились, чуть мягче подошвы  ботинка.
А все потому что, как  оказалось, тесто для них нужно было замешивать на кефире(!), а не на воде из под крана)
Но мои родители, придя с работы, ели их с удовольствием за обе щеки и нахваливали меня! Ещё бы!!! Доченька не бездельничала весь день, а нажарила таких вкуснячих пирожочков! С картошкой!  Мммм... да ещё в картошечку положила пережареный лучок - это же сказка!
Но я же понимала, что вышла - туфта!
И для себя решила, что бездрожжевое тесто, явно не мой конек)

Прошло время и в один следующий чудесный день мне захотелось дрожжевых оладий. Наученная прошлым опытом с резиновыми пирожками, я полезла копать мамины рецепты. И нашла!!
Сошлись все звёзды в небе!
Все продукты были в наличии даже - кефир(!). Поэтому я незамедлительно приступила к замесу теста.
Все сделала с точностью по написанному и присела ждать-с, пока тесто подойдёт.
Прошло полчаса, тесто почему то подходить не хотело. Потом ещё полчаса... оно так и лежало смирно в посудине, нисколечко не шевелясь.
Я начала переживать, что снова накосячила.
Обождав ещё минут двадцать я поняла, что все пропало и весь замес можно смело выкидывать. Почему я решилась именно на такой шаг? А кто ж его знает.
Выкинув тесто в мусорное ведро, ну не повезло покушать оладий сегодня, ну шо поделать? Я успокоилась, включила телик и уселась на диван. Через время мою голову посетила мысль: "Почему бы мне не захомячить яблоко?'" И схомячив его я потащила огрызок к ведру.

И тут!!! О Боги!! Тесто в ведре поднялось! В мусорном ведре росло тесто. Продукты переведены, тесто в ведре растет, как на дрожжах. В принципе, почему как? Я, понимая, что мне точно прилетит за переведенные продукты схватила ведро и бегом на мусорник - избавляться от улик. Пришлось ещё естественно отдраивать ведро, т.к. в те далёкие времена  мусорные пакеты отсутствовали.
После этого я поняла, что и дрожжевое тесто, явно не мой конек)

И вооот эти две неудачные попытки отбили у меня желание на долгие годы дружить с тестом.

Подружилась я с ним, значительно позже... Но - это уже совсем другая история)

То лето было очень жарким. Плавился асфальт, и находиться на открытом пространстве было попросту невозможно. И я оценила комфорт внутри клеток. По крайней мере - птичьих, на тот момент. Между которых передвигалась днем, как можно быстрее. А утром можно было немного расслабиться, и настроиться на работу.

День начинался с визита в маленький зимник - собрать яйца перепелок, которые жили в "предбаннике". Яйца отправлялись в инкубатор, который стоял в нашей комнате в администрации. Если честно - за всё лето никто так и не вылупился.

Затем, с тачкой, я шла по рядам клеток, и собирала миски - пойлушки и кормушки. Их нужно отмыть до блеска. Вода была уличная, из длинной трубы, с парой кранов. Всё это происходило "на полу" в ледяной воде и, в лучшем случае - никто не прибрал тряпку, которой оттиралась эта посуда. Никаких моющих средств не использовалось.

После этого кормушки оставались сохнуть, а я разносила в каждую клетку воду - при помощи видавшего виды чайника, хватавшего на 5-6 клеток.
Второй круг сделан. Все напоены - можно приниматься за уборку. У птиц, всё же это не занимало слишком много времени. Попугаи, хищники, водоплавающие, казуары, сычики, в отдельных клетках на территории большого бассейна. Самая сложность - вытащить ведро, никого при этом не выпустив. И не переломать руки посетителям, которые держатся этими руками за прутья "дверей". И отбрехаться от вопросов про зарплату, режим работы, "А что ты тут делаешь?" "А зачем тебе это надо?" и "А не боишься?"....фууууух.

Вывалить последнюю тачку с мусором в кучу, и можно немного передохнуть - потрепаться с другими работниками, или заглянуть в террариум к подруге. В террариуме может повезти, и тебе сунут в руки полоза, чтоб подержать его во время инъекций.
К стати - змее очень сложно делать инъекции - у них всё тело - это мышца. Если не успел воткнуть, пока она ничего не понимает - может сломать иглу в себе, а это уже "ОЙ!"

Отдохнул - выдохнул - пора собирать еду. Вытаскиваешь из морозилки (два огромных промшкафа рядом с конюшней) рыбу. По счету - минтай, и отдельно журавлям скумбрию. Кидаешь их размораживаться под струю воды. Там уже лежит пара кучек для кошек и медведей.
Пока рыба размораживается - собираешь миски попугаям.
Вот их рацион для меня стал тогда шоком: 5 видов каш, сваренных на воде, 3 вида орехов - всем по разному - не перепутать! Творог (кальцинированный - готовится тут же на кухне из своего молока), семечки, яблоки (зимой - консервированные фрукты).
Составляешь - аккуратно! всё это в тачку, и волокешь по клеткам. Для каждой клетки - отдельный набор в миске. Творог - каши- орехи-семечки. С собой чайник - подлить воды, где требуется.

Попугаи накормлены, идешь резать рыбу. Уткам-лебедям и прочей шушере - как есть с костями накромсать - перемешать с геркулесом. Скумбрия для журавликов перебирается руками и избавляется, по возможности, от всех костей и острых плавников. Режется мелкими кусочками. Так же всё распределяется по мискам и развозится по клеткам.

Если у второй рабочей по уходу выходной - то хищники и казуары тоже на тебе. Это значит - мыши!
Вот сейчас в меня полетят тапки зоошиз. Только на птичьих хищников, в день, уходило пол ведра битых мышей. Особо крупным - пара-тройка крыс. Крыс, мышей, морских свинок и кролов привозили в лабораторных ящиках - клетках из какого то института, каждые несколько дней. Естественно живых. Приоткрываешь клетку - чтоб не выпустить, их и так бегает по полу куча, хватаешь за хвост, что первое под руку попало, и резким движением бьешь об угол клетки. Отправляешь в ведро. Чем быстрее - резче и сильнее удар - тем больше шансов убить сразу, а не оглушить. Пол ведра трупиков.
Если в клетке находилось гнездо с новорожденными мышатами/крысятами, они сразу собирались в отдельную миску и утаскивались в террариум - на корм змеюкам.
С этим ведром и, опять же чайником, проходишь по хищникам. Казуарам отдельно намешивались хлебные кубики (на нужды зоопарка в день приходила полная машина с хлебом), геркулес и яблоки.

Пока вот так бегаешь - кормишь - поишь, почти закончился день, если тебе повезло, и на сегодня не запланировано подсыпание песка в клетки, мытье бассейнов, заготовка кормов на зиму, и других увлекательных штук. А, забыла - асфальт возле барьера должен быть прометен 2 раза в день, и полит водой.
Последнее - опять проходишь - меняешь воду, и всё...можно домой. Я тогда не знала, и естественно - не ценила, что барьер принимали/сдавали ночным старшие работники - оооочень увлекательное занятие. О нем расскажу позже.

А дома ждет-не дождется собака.

Наверное, мне в первом посте стоило уточнить пару моментов. Но их еще не поздно добавить сейчас.

Мой рассказ идет про старую территорию зоопарка, расположенную на ул. Гоголя, напротив центрального рынка. Справа от него (если стоять лицом ко входу) были жилые дома, а слева автобусный парк. Сейчас на месте зоопарка и автопарка отстроены два огромных торговых центра. Новая территория тогда существовала, в основном, в виде огромного плана на стене в коридоре администрации, и поражала размахом. "На местности" это выглядело, как обнесенный высоким забором кусок леса, с редкими вкраплениями клеток. Только начинали отливать знаменитых динозавров.

А на старой всё было тесно, не очень удобно для посетителей и весьма "ароматно", особенно при приближении к хоздвору - сразу за его воротами располагалась мусорная куча, куда сваливалось содержимое тачек после уборки. В обеденное время кучу увозили, но место под мусор заливали антисептиком, который вонял еще крепче.

Собственно напротив террариума были ворота на хоздвор. Если стоять спиной к террариуму, то слева, между львиными клетками и хоздвором, находился небольшой зимник, чисто птичий, в который можно было попасть через небольшую клетку - тамбур с перепелками и несколькими погугайными клетками.

В этом зимнике хранился инвентарь барьера орнитологии, или барьера "птичек", как его называли. В данной области мне и предстояло трудиться этим летом. За "птичками", на тот момент, смотрели всего два человека - заведующая секцией и рабочая по уходу за животными, как мне тогда казалось, уже предпенсионного возраста. Я стала третьей.

Первым делом мне устроили экскурсию, знакомя с распорядком дня и подопечными. Их было много - у меня глаза разбегались и волосы на голове дыбом вставали от попыток осознания - куда я всё таки вляпалась. И осилю ли. Инструкций было много. Очень много. Предстояло запомнить всё.

В процессе экскурсии выяснилось, что есть еще место в террариуме, и если мне не хочется с птичками.... НЕТ! Я лучше с птичками! Хотелось бы с кошками, но к кошкам таких зеленых, конечно, не подпускали. А в террариум неожиданно "сосватала" подругу - притащив её на следующее утро. Вдвоем было не так страшно.

Собственно первый день экскурсией и ограничился. Мне сказали прибыть "завтра к девяти утра" и выставили с хоздвора - перед этим была показана кухня и мышатник.

А со следующего утра "понеслось"!

Выдана связка ключей (такие связки были у всех работников) и весила она килограмма два. Ей убить можно было. Выдан безразмерный комбинезон, в котором я утонула, даже с подогнутыми рукавами и штанинами (его, я к стати, протаскала всего неделю, потом плюнула, и принесла сменку). По факту - в чем ты ходишь - никого не волновало, лишь бы не совсем ветхое.

Меня нагрузили ведрами, совковой лопатой, садовыми граблями (которые веером), одноколесной тачкой, в которую всё это было сгружено, и потащили на первый обход. На мой робкий скулеж - а как вообще с этой тачкой быть, и как мне различать ключи - отмахнулись - привыкнешь.

Привыкла. И к тачкам (за них была форменная борьба, с понятным лозунгом: кто первый встал - того и тапки), которые работали толком через одну, и были все разной степени помятости и неудобности. Выделялись только тачки - принадлежность исключительно барьера копытных, в силу того, что на данном барьере мусора гораздо больше, и маленькой не натаскаешься.

Так же привыкла к связке ключей, которые таскать в кармане, или и того хуже - в руках - было жутко неудобно. И я их постоянно кидала в тачку. После того, как несколько раз засыпала их мусором и вывалила в кучу (искать же пришлось) выработался рефлекс "а где ключи!". Нужные ключи к нужному замку через неделю определялись "на ощупь", не глядя.

Потихоньку стала втягиваться в ритм работы.

Билеты для прохода в зоопарк я покупала еще первые три дня))) Ну глупая... согласна.

На сайте есть функция - перенести акк с Пикабу.
Мне кажется, что это не совсем целесообразно, а лучше закидывать посты "по порядку".
Тогда можно и что то поправить в старом, если решил, или исключить объективно неудачные посты.
Жаль на этом ресурсе нет возможности разбить посты на темы, но может потом появится, как знать.

Эти истории, у меня на Пикабу, в серии "Моя семья и остальной зоопарк" - в ней я пощу байки про то время, когда я работала в Новосибирском зоопарке (конец 80-х-начало 90-х), а так же про своих собак и кошек. 

Попробую и здесь. Если кого то заинтересует - буду закидывать дальше.

Итак.

Зоопарк. Начало.

Я, как и почти все дети, с бессознательного возраста любила зоопарк. Любила животных. Очень хотела собаку или кошку (собаку я в конце концов выстрадала) и собирала редкие открытки с животными. Что в начале 80-х было очень сложно - мало было этих открыток.

Моё увлечение, всё же, хоть немного, удовлетворялось журналом "Юный натуралист", и редкими книгами о животных из библиотек. Про Даррела я тогда только слышала, но он мне никак не попадался, что меня очень расстраивало. (Первую книгу Даррела - "Под пологом пьяного леса", я увидела как раз в зоопарке, но не решилась не то чтоб попросить почитать, а просто в руках подержать - настолько широка тогда была пропасть с человеком, у которого я увидела эту книгу. Она работала в зоопарке уже много лет, и не где ни-будь - а на барьере кошачих. Со львами, тиграми и остальным суровым контингентом.)

Ну так вот. В мои 14 лет, в школе, нам разрешили практику вне школы - если найдем. Поделилась данным фактом с мамой, на что она неожиданно спросила: А может зоопарк?

Я? В зоопарк?! Может!!!??? А КАК?... А всё оказалось просто. Мама педиатр, И у нее на участке жила женщина, работавшая в зоопарке. Она ничего не пообещала прямо, но хотя бы, согласилась со мной побеседовать на эту тему.

Первое в своей жизни собеседование, в силу моих эмоций, я ясно не помню. Оно проходило на лавочке в соседнем дворе, мы обе были с собаками (я с эрделей, моя собеседница с французским бульдогом), и я что то тараторила, а меня невнимательно слушали. Мне очень хотелось получить именно эту работу, и возможно, мой энтузиазм как то сыграл. Меня позвали на следующий день подойти уже в отдел кадров.

Я была зеленая - не пересказать, и в зоопарк я пошла по билету. Мне казалось, что всё это ошибка, и, если пойду с хоздвора - меня тут же завернут. Ну где я, а где такое чудесное место? И разве можно вот так просто сюда прийти и работать? Да нет, это я просто сплю.

Но, как ни странно, никто меня не остановил, и я совершенно спокойно проникла в "святая святых". Я даже не помню, что там за табличка была на входе в администрацию, на этом бесподобно вонючем хоздворе.

Потыкавшись по дверям в узком коридоре, нашла свою вчерашнюю собеседницу. Она, кивнув, провела меня куда нужно, подождала, пока меня оформят. Потом цопнула за плечо и, совершенно ошалевшую, утащила меня обратно в коридор, и затолкнула в какую то комнату. Там была еще одна дама, к которой меня подопнули со словами: принимай пополнение, я про нее вчера говорила.

Так начался мой первый день в зоопарке.

Всё началось с самосвала. Ох уж эта красивая техника раздора! Сколько людей она развела, сколько судеб раскатала о холодный асфальт. Лучше бы вообще ее не было.

Лёшка Семёнов вцепился в кабину, Пашка Архипов схватился за кузов. Лёшка плюнул Пашке в глаз, Пашка не затянул с ответом и пнул Лёшку по ноге. Слово за слово, и молочные зубы впились в молочную кожу. Слёзы, грубости…

— Ты — обезьяна ушастая!

— А ты — обезьянья попа!

— Положили машинку и по углам! Оба!

Вот так и зародилась вечная вражда между кланами Архипова и Семёнова.

Так уж повелось, что Архипов и Семёнов жили в одном дворе, дом напротив дома, окно в окно — видимо, чтобы не пропустить замыслы врага. Всё у них было общее: знакомые, школа, гаражи, по крышам которых они прыгали, и снег, из которого зимой лепились шарообразные люди с овощами вместо органов дыхания. Ничего эти двое не могли поделить.

— Слышь, Семёнов, отошел от снеговика! — появился из-за трансформаторной подстанции Архипов, когда его злейший враг оторвал фигуре нос.

— Иди куда шёл, дуралей!

И снова драка под бурные возгласы дворовых зрителей.

С каждым годом Архипов и Семёнов ненавидели друг друга всё сильнее. Один у другого мог угнать велосипед и бросить в мусорный контейнер, а другой в ответ мог угнать любимую девчонку, да еще и жениться потом на ней.

Семёнов распускал слухи о своем враге, мог настучать директору, что Архипов курит в туалете и ломает стулья. Архипов действовал более радикально и подкупал одноклассников Семёнова, чтобы те его дразнили.

Ближе к девятому классу ребята записались в разные футбольные команды и вечно соперничали друг с другом на поле, а после матча, как правило, встречались за трибунами и устраивали реванш с мордобоем.

Сделать подлянку друг другу у них было обязательным; обозвать при встрече и толкнуть в спину считалось делом государственной важности.

Казалось бы, после окончания школы обиды тают, становятся несущественными, излечиваются возрастом, но эти двое только распалялись в своей ненависти.

Архипов выучился на сантехника, Семёнов — на электрика. Оба устроились в фирмы, обслуживающие дома их общего района.

У всех людей в районе горячую воду отключали один раз в году на несколько дней, а у Семёнова — шесть или семь. Архипов часто перекрывал им краны под надуманными предлогами ремонта и обслуживания системы.

В ответ семья Архипова часто проводила вечера, освещая жилье свечами и довольствуясь общением друг с другом, а не с телевизором.

Оба, не договариваясь, купили квартиры в родных с детства домах, чтобы жить поближе к родителям. Вражда продолжалась.

Железные гаражи, среди которых прошло мальчишечье детство, закатали в общую стоянку на два дома. Площади хватало всем, но старые враги всегда хотели место друг друга, и ругань их эхом раздавалась на весь район каждое утро и каждый вечер. Нередко можно было увидеть, как Семёнов накачивает насосом колеса, с которых были скручены ниппеля, или как Архипов пытается открыть двери, на которые в мороз было вылито ведро воды.

— Жена у тебя на крокодила похожа.

— А у тебя дети — на соседа.

Вот так обычно эти двое здоровались в супермаркете.

Потом у всех начал массово появляться интернет. Как грибы после дождя росли социальные сети, всё общение переносилось в онлайн. Туда же перекочевала и вражда Семёнова с Архиповым. Они отслеживали комментарии друг друга на разных сайтах и форумах и при первой же возможности делились друг с другом своим словарным запасом на глазах у всего цифрового мира. Но и о классической вражде никто не забывал. Эти двое умудрились как-то подраться возле единственного банкомата в два часа ночи. А ведь обоим уже было под сорок.

А потом Архипов уехал. Жене предложили хорошую удаленную работу. Они сбагрили детей столичным институтам, продали квартиру и отправились жить в свое удовольствие поближе к морю.

Удивительно, но вражда не прекратилась. Архипов на новом месте открыл свой бизнес, дела пошли в гору, он больше не брал в руки инструмент и занимался исключительно финансами, а параллельно начал вести видеоблог о сантехнике. Рассказывал о новинках и хитростях своей профессии, набрал аудиторию, обзавелся хейтером в лице Семёнова, который стал директором городских электросетей. Старый враг не упускал ни одного выпуска и всегда поливал знакомого отборными словесными помоями и пытался опозорить его на всю ивановскую.

Архипов в ответ заходил на личную страницу новоиспеченного начальника и оставлял гневные отзывы. А когда тот его заблокировал, стал писать во все городские паблики и на сайт электросетей с целью осрамить боевого нетоварища.

И вот как-то прошло два месяца, а от Семёнова ни слуху ни духу. Ни одного токсичного комментария, никаких угроз, хамства. Архипов поначалу возгордился, решив, что он победил в извечной борьбе. Хотел даже послать заклятому врагу искусственных цветов, чтобы поиздеваться, но не выдержал и сам поехал в родной город проверить, в чём дело. Нехорошее предчувствие корябало сердце.

— Привет, Паш, — встретила его в дверях жена Семёнова. Выглядела она неважно: волосы грязные, посреди синих кругов — распухшие от слёз глаза. — В больнице он. Приступ был.

— Как приступ? — одними губами переспросил Архипов. — А что говорят? Ну сейчас-то нормально всё? Жить будет? Будет же?!

— Обещали, — кивнула женщина и обняла старого врага своего мужа.

— А к нему можно?

— Завтра собираются в общую палату перевести. Поехали вместе.

— Хорошо, я заеду за тобой.

Архипов переночевал у родителей. Утром отправился в магазин, купил продуктов, подарков, заехал за женой Семёнова.

— Галя, а что тут эта собака сутулая делает? — прохрипел Семёнов, глядя на старого врага, и еле сдержал улыбку.

— Пришел тебя, старого козла, проверить. Я должен лично присутствовать, когда тебя наконец на тот свет отправят. Смотрю, дышишь еще, сволочь, — ответил за нее Архипов.

— Не дождешься, — процедил сквозь зубы больной.

— Это нормально вообще? — спросил врач, обратившись к жене Семёнова.

— Нормально, они всю жизнь так. Лучшие враги.

— Мм, ну ладно, проследите только, чтобы ваш не нервничал сильно, нельзя ему.

— Хорошо.

Архипов уселся на стул рядом с койкой и стал демонстрировать содержимое своего пакета, комментируя:

— Вот, надеюсь, что у тебя аллергия на апельсины, а орехами желаю подавиться. Шоколад — для диатеза и сок. Просроченного не было, к сожалению.

— Зараза, — засмеялся Семёнов. — Кроме жены и тебя, гада, ни одна душа больше не пришла. Даже дети не приехали.

— Да кому ты нужен, — махнул рукой Пашка. — Списали тебя давно, как старый троллейбус. А у меня без тебя блог чахнет… Никто не ругается, не жалуется, не ноет, тишь да гладь — скука.

— Ну ничего, сейчас мотор немного подлечу и свалю на тебя ушат помоев.

— Много накопилось?

— Ага, боюсь, всё не унести.

— Ну тогда вот, держи, чтобы проще было, — Архипов достал из пакета игрушечный самосвал, держа его за кузов.

Семёнов улыбнулся кривой улыбкой и слабой рукой вцепился в кабину.

— Спасибо, обезьяна ты ушастая. А теперь отдай подарок.

— Не за что, обезьянья задница. Выздоравливай.

Александр Райн

Телеграм - Три мема внутривенно

Его звали Залупа.

Родители тут ни при чем – мы не говорим про имя. Оно мало кому было интересно, тем более, когда есть емкое прозвище.

Начну, пожалуй, с тех времен, когда никакой Залупы не было. Он пришел к нам во втором классе транзитным пассажиром, маленький лысый человек восьми лет. Учительница, Валерия Валерьевна, бегло прошлась по его недлинной биографии и усадила где-то в середине класса. Ботаники грелись на первых партах, распездалы - на Камчатке, так что ему была прямая дорога к неопределившимся.

Анька, влюбленная в меня еще с детского сада, на той неделе болела, и новенького посадили ко мне.

- Валентин! – представился он.

- Круто, чё, – ответил я. Мне он не показался в тот момент Остапом, к которому надо тянуться.

Таким случилось наше знакомство.

Следующий эпизод произошел той же зимой. В классе на стене висел замечательный стенд, скромную половину которого занимал дедушка Ленин, а вторую – его дело. Пестрая коммунистическая агитка в два квадратных метра.

Репутация вождя была безупречной до того непримечательного утра, когда чуть ниже бороды улыбающегося Ильича не появилось слово «ХУЙ». Это стало откровением прежде всего для Валерии Валерьевны. Добрейшей души женщина, к тому времени раздобревшая и телом, представить себе не могла, что второклашки, с трудом справляющиеся с «ма-ма мы-ла ра-му», так уверенно и каллиграфически могут разбрасываться «хуями». Но факт оставался фактом – был Ленин, и был хуй. Не какой-то случайный, походя намалеванный, а преднамеренный, циничный и бросающий вызов партии. Стенд был высоко, и чтоб подписать вождя, злоумышленнику пришлось встать на стул.

В авторстве никто не признался, и после обеда всех заставили прийти, писать всякие слова типа «хомяк», «улица» или «трамвай». Графологическая экспертиза во имя торжества добра.

Были все, кроме новенького. Он рассказывал потом, что совсем забыл об этом, и потому не пришел, но для преподавательского состава это было прямым доказательством вины. Вызвали его мать в школу – с отцом этот трюк не прошел бы ввиду его отсутствия, как такового.

- Такой маленький, а уже себе позволяет такие выходки, - вздыхала Валерия Валерьевна, скрестив руки на лобке, - и я не удивлюсь, если он еще и курит.

Непонятно, как это вязалось между собой. Мать виновника торжества кивала с пониманием и обещала усилить педагогический процесс.

Слухи в школе разносятся быстро, и к тому моменту все знали, что злосчастный «хуй» принадлежал перу (фиолетовому фломастеру, если быть точным) Лехи Дырявого, отъявленного хулигана, прозванного так за отсутствие переднего зуба. В восемьдесят девятом году в начальной школе незазорно было иметь кличку «дырявый».

Не сомневаюсь, что об этом знал и новенький, но не выдал. Просто стоял под осуждающим взглядом Валерии Валерьевны, после подзатыльника матери на виду у всех, гордый восьмилетний пацан с бритой головой. Он не испугался Дырявого – он вообще никого не боялся, просто это бы пошло вразрез с его жизненными правилами. Я так думаю.

***

Прошло несколько лет, и даже страны, в которой мы жили, уже не стало, а в статусе Лысого (тогда его так называли) ничего не изменилось. Никто не брал его в компанию, а тот в ответ не показывал виду, что его это задевает.

Наш военный городок был маленьким – шесть или семь пятиэтажек, плюс школы, начальная и средняя, детский сад, да пара магазинов. Был еще клуб, где проходили торжественные мероприятия и иногда крутили фильмы. Там же проводились дискотеки, и там же Лысый обрел новое прозвище.

Дискотеки устраивались не нами и не для нас, малолеток одиннадцати-двенадцати лет, но нам уже разрешалось присутствовать первые несколько часов.

Светка была хороша уже тогда, и было понятно, что ее ждет большое будущее. Танцевать с ней хотели все, удавалось это немногим. Даже просто подойти решались единицы. Лысый решился.

- Отвянь! – скривила губы она, и, помолчав несколько секунд, добавила, - залупа!

На его беду рядом оказался Славка Комар, и уже наутро никто не обращался к лысому иначе, чем Залупа. Драться было бесполезно, Залупа прижилась мгновенно.

Залупа был примерным семьянином, в отличие от остальных членов ячейки общества. Отца не было – по официальным данным он погиб в Афгане, по неофициальным – мать утопила его в колодце. Ее не посадили – многодетная, а через связи сделала справку, что он погиб, защищая интересы государства, так что теперь семья получала пособие. У Залупы было пять сестер – две старше и три младше. Никто точно не знал, но на семерых детей приходилось не менее четырех отцов. То ли мать их была доверчивой женщиной, и каждому мужику отдавалась, как принцу, то ли просто хотела в своем положении чувствовать себя женщиной, но заканчивалось все роддомом и исчезновением кавалера с горизонта.

Мать наверняка считала парикмахеров героями скандинавских сказок, потому стригла сына сама и только опасной бритвой. Он ходил абсолютно лысый и в порезах, которые потом становились маленькими шрамами.

Залупа часто прибивался к разным компаниям, то на футболе, то зимой в снежки, но был для нас, как Прибалтика Европе.

Он был нерукопожатным элементом школьной структуры, Залупа-одиночка, недоразумение в привычном укладе вещей.

***

Маленький военный городок был окольцован сараями и гаражами, а по внешнему периметру шли огороды.

Я приехал оставить в сарае велосипед, в прекрасном расположении духа, только с озера, пожалуй, лучшего места летом.

Он разгребал завал. Ночью резвился шквалистый ветер, и береза с соседнего участка завалилась на их теплицу. Пиздец пришел и ей, и помидорам внутри. Соседний участок принадлежал главному инженеру. Положить ли хуй или просто ничего не делать – это все к нему. Но попробуй предъявить – сожрет.

Березу надо было распилить, обрубить ветки, растащить все, и потом восстанавливать теплицу. Работы чуть больше, чем очень много, для тринадцатилетнего парня. Но это же Залупа – кто ему помогать будет?

Не знаю, что на меня нашло, но я вернулся в сарай за двуручной пилой – Залупа со своей ножовкой выглядел неубедительно один на один с березой.

Мы хуячили до самого вечера, а потом я перелез через забор и насрал в парнике главного инженера, оборвал все огурцы и сделал им шоколадную панировку. Зло должно быть наказано.

- Я очень хочу вырасти, - сказал он тогда.

- Потом, взрослым, будешь вспоминать детство, и жалеть, что оно промчалось, - ответил я. Пиздел – врагу не пожелаешь такого детства, как у Залупы. Он был единственным мужчиной (пусть и с огромным авансом) в большой семье (тоже не идеальной). Но выбирать не приходилось, ни тем, ни другим.

Мы сидели на теплом рубероиде труб теплотрассы, и я очень хотел, чтоб нас никто не видел вместе. Сейчас мне стыдно за это.

***

- Залупа, пойдем! – в класс заглянула физиономия Дырявого и исчезла.

Тот попытался подняться из-за парты, но я взял его за плечо.

- Сиди.

- Может, там помочь надо? – повернулся он ко мне.

- Сиди, – повторил я.

Залупа оказался нормальным парнем, хоть и не стал для нас своим. Прошло полгода после спецоперации «говняная буря в теплице».

- Не понял!? - Через минуту опять заглянул Дырявый. Теперь уже целиком. – Пошли, говорю.

- Он никуда не пойдет, - сказал я и охуел от своей смелости. Может, дело в том, что в классе были Генка и Боря, мои друзья, а Дырявый выступил соло. Это не мешало ему с корешами сразу после уроков отпиздить меня хоть одного, хоть в компании с Борей и Генкой, но слово уже было произнесено. Зачастую история вершится спонтанно.

- Залупа? – Дырявый проигнорировал меня, но маховик был запущен.

Ему была важна поддержка, и он ее получил. Возможно, впервые в жизни.

- Я никуда не пойду.

Мы подрались после уроков. Скорее, нас отпиздили, хотя их было всего на одного больше. Очень здорово, даже когда тебя бьют, чувствовать рядом плечо, а не пятки за спиной. Плечо Залупы было крепким, а кулаки – тяжелыми. Дырявому потом выправляли носовую перегородку, хотя надо было бы вправить мозги.

Они не перестали доставать Залупу, но это был первый случай, когда получили реальный отпор.

***

В гости к Залупе никто не ходил – занятие бесперспективное и эстетически сомнительное. Сестер полон дом, да и мать к детям относилась с изрядной долей похуизма и небольшой – презрения,  хоть к своим, хоть к чужим. Но дело главным образом было в другом. В их подъезде жил Башкир, больной на всю голову человек. Голова его, кстати, была выдающейся, правда, по габаритам, а не начинке. Средних размеров телевизор, посаженный на плечи, такой и сейчас на полках магазинов не затерялся бы диагональю. Его и Башкиром-то из-за башки назвали, а не по национальности. Он вообще татарином был.

Трезвый – отшельник в засаленной майке. Пьяный – Джон Рэмбо во Вьетнаме. Вьетнамцами в такие минуты он считал всех. Даже вьетнамец-участковый старался находить себе дела в другом месте.

Пикантность ситуации крылась в самогоне, который поставила на поток мать Залупы. На этом они и сошлись с Башкиром. Спрос родил предложение.

Башкир был мужчиной видным, хоть и уродливым, мать Залупы тоже эффектная мадам, полностью подтверждавшая тезис о страшной силе красоты. В том смысле, что была страшной и сильной.  Страсть появилась не сразу, но окрепла быстро. Мать отправляла детей постарше гулять, маленьких – в другую комнату, и потный Башкир наваливался на нее попыхтеть.

Залупу это страшно злило. Башкиру было похуй.

В один из таких моментов мы и застали его у подъезда. Он, понурив голову, сидел на лавке и вырезал на ней что-то ножом. Нож был прекрасный, швейцарский, его Залупе привез дядька. Реально из Швейцарии - он отсидел в свое время за спекуляцию, а теперь имел бизнес и постоянно мотался по Европе. Раз в год заезжал в гости, всегда с подарками, два года назад привез Залупе нож. «Смотри, чтоб мамка не видела», сказал он тогда. Дядька был словно человеком из другого мира, всегда привозил такие штуки, о существовании которых мы не подозревали, даже если это – обычные шоколадки. Тогда был последний его визит – говорят, убили в Москве.

- Пойдем на водонапорную башню, - предложил я, - голубей постреляем?

Он только покачал головой.

В это время из подъезда вышел Башкир, вытирая руки о сальную майку. Сел на лавку и отвесил Залупе подзатыльник, такой, от которого тот кубарем покинул место для сидения и растянулся в траве.

Башкир ухмыльнулся, и закурил. Он явно только совершил коитус, из-за которого мать выставила сына погулять за дверью. Залупа поднялся на ноги и затравленно посмотрел на обидчика. В его глазах не было обреченности, только голая, пульсирующая ненависть.

- Когда-нибудь я тебя убью.

- Пошел нахуй отсюда, щегол! – отмахнулся тот, но я поверил. При всей своей скромности Залупа умел быть убедительным.

***

Больше дождей, чем в том июле, я не припомню. Но нам это было на руку. Середина девяностых – такое время, когда каждый вертелся в меру сил, и зачастую лопасти винтов воротил легко топили лохов на веслах. Командир части, еврей со стажем длиной в жизнь, нормальным образом прокручивал весь фонд заработной платы через банк, но минимальный срок вклада составлял полгода, и это означало только одно – шесть месяцев всем сосать хуй. Спасались пайком и смекалкой. Мы, четырнадцатилетние, целыми днями пропадали в лесу, потом появлялись где-то в районе трассы Екатеринбург – Пермь с полными корзинами грибов. Торговля шла бойко, тогда мы постигали азы коммерции. Обладателям отечественных машин порой нарочно называли неподъемные цены, чтоб отвадить, и ждали, когда же тормознет мерс, и щедрый новый русский отвалит нам деревянных.

Так было и в тот день. Последнее воскресенье июля. Все близкие грибные места истоптали, и пришлось шагать дальше. Нас было пятеро – четверо парней и Аня. Она в те времена была настоящей пацанкой, и часто шаталась с нами.

К трассе вышли около восьми вечера. От солнца остался подкрашенный край неба, но грибы надо было продать сегодня. У меня корзина больших белых и пятилитровое ведро маленьких, крепких, высшего сорта. Элита блядь. Я вообще, за месяц принес родителям денег почти столько же, сколько они бы заработали за полгода, если б им не забывали платить.

- Завидую я тебе, - сказал он улыбаясь. Мы ссали за автобусной остановкой, пока наши коллеги по бизнесу на трассе рекламировали грибной товар.

Я не понял сначала. Чему завидовать-то, когда ссым? Член у меня больше? Или напор сильнее? Струя более правильной формы? Скорее всего, последнее.

- Если бы меня любила Анька, знаешь, каким бы я был счастливым? – он все так же ссал и улыбался.

Это правда, я говорил уже, что Анька влюбилась в меня еще в детском саду, и вопреки логике, до сих пор сохранила чувства. Я просто принимал это, как данность. Хотя, признаться, она становилась весьма симпатичной девушкой.

- Я не против, если что, - пожал плечами и тоже улыбнулся.

- Да что ты понимаешь, - по-доброму отмахнулся он, но взгляд его был серьезным и каким-то… взрослым, что ли.

Минут через десять тормознула тонированная бэха. Она громко пердела, будто мотоцикл. Серьезная, новая. Нам фартило. Прикинул, что можно просить не меньше сотки, хоть за ведро, хоть за корзину.

Правила джентльменства никто не отменял, потому сначала товар предлагала Анька. Мы встали кучкой следом. Из машины какое-то время никто не выходил – всякое бывает, может, у человека деньги в трусах или ремень никак не отстегивается.

Наконец распахнулись все четыре двери и оттуда вышли мужики – по одному из каждой. Самому старшему из них не было и тридцати, но они всяко были вдвое старше нас. Только тогда мне стало немного не по себе. Заметил, что машина была без номеров, и эта наблюдательность не добавляла оптимизма.

- Так, мелюзга, чё там у вас? Грибы? – водитель сплюнул на землю, небрежно, и достаточно зловеще. Они все были в кожаных куртках, и это в июле.

- Уралмашевские… - шепнул Генка. Это было тихое, неброское слово, бьющее почти в самое основание пирамиды Маслоу. Бравые, и не очень, ребята, по заветам Дубчека строящие бандитизм со славянским лицом, это были те люди, с которыми очень грустно иметь конфликт интересов.

Принадлежали эти четверо к группировке, или вся мишура была частью имиджа – неважно. Мы реально обосрались.

- Эй, щегол! – обратился второй к Аньке. – Почем ведро отдашь? Задаром?

- Полтинник! – небрежно ответила та, - и это только за грибы. Ведро не продается.

- Ты – баба что ли? – хохотнул водитель. – Да еще и резкая. Люблю таких.

Анька сделала шаг назад.

Уралмашевские переглянулись.

- Значит так, хуесосы, - озвучил свой план третий, со шрамом ото рта до уха на левой половине лица, - вы сдристнули отсюда, а с девочкой мы прокатимся.

Коротко, ясно и очень страшно.

Водитель пнул ведро Генки, и грибы полетели в овраг. Невелика потеря, когда ставки серьезно возросли. Шрам глянул на четвертого, тот чуть кивнул, будто давая разрешение. Вся компания с блядскими ухмылочками, которые тем сильнее хочется стереть с лица, чем меньше имеешь на это возможности. Заходили полукругом, шрамоватый раскинул руки.

Анька с мольбой в глазах обернулась ко мне – к кому же еще, я ж, блядь, ее Дон Кихот. Представляю, как ей было страшно тогда, если сам я почти щелкнул тумблером «обосраться».

В фильмах в такие моменты начинается экшн – у нас начинался пиздец.

Из-за моей спины вышел Залупа.

- Я их отвлеку, - шепнул он, - а ты хватай Аньку, и бегите со всех ног. Лучше врассыпную – за всеми не погонятся.

Я не знал, как он будет отвлекать отморозков – не Байрона же читать? Чуть кивнул Генке и Боре, вроде поняли.

Валентин сделал два быстрых шага вперед, отодвинул Аньку за спину и толкнул ко мне.

- Вы чё, хуесосы? – четвертый, который до этого молчал. – Попутали?

Рано, слишком рано. Я взял Аньку за руку и подтянул назад. Этот был главным, и в шоу «Интуиция» на вопросе «Человек, который убивал?» я бы точно показал на него.

Главный сделал шаг к Залупе, вытянул руку, чтоб схватить дерзкого юнца за лицо.

- Бегите!! – громко крикнул тот. Мы с Анькой бросились в отделявший нас от леса овраг. Боря с Генкой через трассу в другую сторону, разводя траектории. Краем глаза я видел, как Валентин ударил главаря куда-то в район печени – до лица было не достать. Хорош отвлекающий маневр, ничего не скажешь. Теперь бы успеть ему удрать. У меня был ценный груз – Анька, так что помочь я не мог. Только взобравшись по ту сторону оврага, позволил себе оглянуться. Охуел.

Валентин не собирался убегать. Он острее нас чувствовал правду жизни – всем вместе никогда не бывает охуенно, и за каждое благо всегда кто-то платит.

- Пидарас! – орал главарь. – Он меня порезал.

Теперь я увидел, что Валя бил не кулаком – тем самым швейцарским ножом, самой дорогой своей вещью. Вогнал по самую рукоять, увесистую, с белым крестом в красном квадрате. Вытащил и попытался снова ударить. В этом и был его план.

Первый же удар по голове сбил его с ног. Нож выпал, благополучно подхваченный кем-то из ублюдков.

- Ань, беги! – Я твердо собирался остаться. – К заправке, оттуда позвони участковому, да хоть кому-нибудь.

Пока перебирался через овраг, двое погрузили главного в машину, а третий, Шрам, бил лежащего Валентина. Злосчастный нож мелькал в его руке. Валя уже не двигался, а этот гондон продолжал втыкать в него лезвие.

- Лыба, уймись! – остановил его водитель. – Он жмур уже, придурок! Поехали.

Лыба, здоровый черт, как тряпку швырнул Валю в багажник. Нет тела – нет дела. Поднял взгляд на меня, на четвереньках выбирающегося из оврага, и я возблагодарил небеса, что у него в тот момент не было либо времени, либо пистолета.

Вряд ли это были уралмашевские, но Вале от этого не легче. Когда говоришь, что всех закроешь спиной, все же ждешь рядом такого же безумного, сумасбродного плеча. Счастье, если дождешься.

Он очень хотел стать таким, как все мы, честно снося ухмылки и равнодушие, не понимая цены своей уникальности и не держась за нее. Больше всего на свете он хотел вырасти, и стал взрослым в четырнадцать. Он жил и ушел Человеком.

И теперь, в последнее воскресенье июля, когда любой уважающий себя моряк уже к обеду ни за что не останется сухим, я всегда вспоминаю своего друга, который оставил этот мир, подарив ему нас.

Я помню.

Его звали Валентин.