Источник: https://pikabu.ru/story/na_doch_khoteli_povesit_souchastie_v_ograblenii_13775402

Началось все со звонка из школы, ваша дочь (13 лет, младшая) принесла в школу электрический шокер и кто то из ее друзей пугал им детей во дворе - приходите разбираться.

Позже узнаю что дочь дала шокер подруге, та дала его какому то пацану, тот решил шугануть им друга и в этот момент был пойман каким то мужиком в штатском (чей то родитель ждал ребенка), который назвался полицейским, собрал ФИО участвующих и настойчиво приглашал парня с шокером сесть в машину и поехать в отдел.

Ага.. я тоже с этого удивился.

Ну что ж... Нужно готовиться и изучить вопрос.

Дочь действительно носит "шокер" чтобы отпугивать его треском собак, она их боится. Но этот шокер на самом деле "Фонарь защитный".

И беда этого фонаря, , что на него нет паспорта и его характеристики не ясны.

Но после покупки я его испытал как собственно шокер на себе, а потом и на старшей дочке. Он щиплется, но не более. Останавливающий эффект отсутствует полностью.

Но что же тогда "шокер", вдруг мой фонарь это он и есть чисто юридически?

Чтобы вас не утомлять, есть закон об оружии, он ссылается на ГОСТ, ГОСТ говорит что мощность ЭШУ (электрошоковое устройство, электрошокер) начинается от 0,9 Вт. На моем фонаре цифр нет, нужно сравнивать иначе. По размеру и весу.

Он тяжелее моего в 3 раза и во столько же раз больше. Стоит в 10 раз дороже.

Ага.. линия защиты ясна, распечатываю и готовлюсь слать обвинительную сторону... в экспертизу.

Пока я возился с изучением вопроса по городу разлетелась новость о жестоком ограблении пивняка через дорогу.

Я даже малейшего внимания не обратил, жена рассказала. Я был занят подготовкой.
И вот, вчера пилю я на разборки уровня суда над Чикатило.

Присутствующие: я, отец пацана что шугал детей шокером, этот пацан (пусть будет бандит), отец пацана которого пугали шокером , этот пацан (пусть будет жертва), подруга дочери, которая взяла шокер у дочери и передала его бандиту, ее мать, классный руководитель дочери, и еще 6 человек от школы. Психолог, завучи и все такое. Директора не было - странно.

В общем начинаем... Я включил диктофон (я идиот, не проверил наличие места и нихрена не записал) и спросил "В каком статусе проходит беседа? Это просто беседа или есть какой то официальный статус?" Для меня это важно дабы выбрать линию поведения. Или жестко по закону, или можем порассуждать на тему "времена не те". Сказали - просто поговорим.. Ок.

Ожидаемо начинаем с попытки повесить часть вины за случившееся на дочь... Как так можно.. оружие в школу принесла
Но я готов!

Объяснил что фонарь - не оружие, и вынес им мозг по поводу незаконных действий ментов (судя по всему это реально менты и их действия смахивают на превышение полномочий в отношении несовершеннолетнего. от 3-х до 10 лет вообще то) и потребовал назвать фамилии - а хрен там, никто не знает что это были за люди. Вроде как менты, а может и нет.
И вот тут проблема. У этих "ментов" данные дочери, и если они не менты - это стремная ситуация. Придется выяснять...
В общем отбился и вот суть произошедшего:

Оказывается бандит требовал с жертвы денежную компенсацию за то что тот похерил его электронку (вейп я так понимаю). Случай этот не первый и бандит уже основательно утомил жертву, который в свою очередь грабил малышей, отбирая деньги у них.
Когда бандит увидел шокер в руках подруги дочери его посетила гениальная идея - шугануть жертву еще разок, но уже с "оружием". В этой точке его и остановили "менты".
А вот жертва не остановилась. Желая выплатить долг, он пошел грабить пивняк. Он спер стакан попкорна, но был пойман сотрудниками магазина и передан отцу. Отец представил как сына пытают током и заставляют грабить ларьки и заявил администрации школы о желании писать заявление на бандита.

Школа начала искать козла отпущения и свалить часть этого гавна на мою дочь.

Поняв весь жабогадюкинг отношений жертвы и бандита, а также убедившись что шокер - это трещалка, а не оружие, отец жертвы дал попятную и пошел выяснять с отцом бандита как же им быть с детьми.

Все выдохнули, заулыбались, посетовали что дети такие дети... И суют мне журнал на подпись...
- А что это, спрашиваю я.
- А это журнал о проведении педагогической беседы, говорят они.
- Я не буду подписывать. Вы меня обманули. Педагогическая беседа - это мера наказания. А я не признаю вины ни дочери, ни себя.

Я им много чего рассказал о их компетенции и состоянии дел в школе, но в ответ.. Ну дети такие, мы все видим но сделать ничего не можем. И родители этих малолетних ганста сидят потупив глаза в землю... ну дети такие.

Дети такие, какими вы их воспитываете, идиоты!

Вот такая забавноя история.
Хотя нихера она не забавная, она мерзкая, вонючая и противная!

Панамка готова, но и я готов)

Однажды мне написала девушка о том, что у меня интересная жизнь, поэтому и рассказать мне есть о чём. А вот она сидит в декретном отпуске. Очень скучно, так как ничего не происходит. Ни одной истории она рассказать не может. Мне тогда вспомнилась история, которая произошла в первый день после выписки из роддома. Скажу честно, скучно мне не было тогда.Вот нисколько.

Мальчикам это будет не интересно. История такая - совсем не интересная.

Неинтересная история из будней молодой мамы

Есть у меня особенность психологическая. Очень не люблю ходить "по-большому" в чужих местах. Несколько раз была на госпитализации, и каждый раз мучилась - не могла себя заставить опорожнить кишечник. И вот 1989 год. Перед родами я получила клизму, родила и больше "по-большому" не ходила. На пятый день выписали меня из роддома. Когда я вернулась домой, мама озаботилась моими туалетными проблемами.

- У тебя запор, - категорично заявила мама. - Чтобы кишечник очистился, надо поесть чернослив. Я тебе сварила компот и достала чернослив из него. Ешь.

Я с удовольствием его схомячила. Потом приняла душ, чтобы смыть с себя роддом. Тут и время кормления подошло. Это сейчас кормление по требованию младенца практикуют. А тогда нам рекомендовали кормить по часам. И я кормила каждые три часа с перерывом на ночь. И вот села я дочку грудью кормить. Она почему-то голенькая была, а я в халате сидела. Через 36 лет уже и не вспомню, отчего так получилось. Но причина не важна.

В общем сижу я в кресле, кормлю ребёнка грудью. Дочка, наевшись, выпускает сосок изо рта, напрягается, краснеет и ... начинает какать. Много и жидко. Это добро сползает по моему халату на пол. Тут я чувствую, как всё накопленное мной в роддоме так же начинает стремиться наружу.

- Мама! - заорала я. - Забери!

Мама прибежала из кухни и стала смеяться. Я сунула ей дочку в руки, скинула халат на пол и помчалась в туалет...

Больше я голеньких детей не кормила. Одного раза хватило. И хорошо, что мама оказалась рядом в это время. Прямо спасла меня.

Сын помнит только начало этого происшествия и то, как потом глаз лечили - капельки капали. А вот то, как на скорой в Екатеринбург в больницу ехали и что там с ним делали, не помнит. Хорошо психика ребёнка защитила - вырвала из памяти кусочек.

Сыну тогда было 3 годика. И жила у нас тогда кошка Алиса. Играл сын у себя в комнате, сидел на кровати. Увидел, что кошка под кровать залезла. Наклонился, чтобы посмотреть на Алису. А она его цапнула. Лапой по глазу попала. Глеб заревел и ко мне побежал. Я в то время подрабатывала в оптике. В нашей оптике и врач-окулист из нашей же поликлиники подрабатывала. Схватила я сына в охапку, прихватила документы и побежала в оптику. Наталья Викторовна посмотрела глаз сыну и сказала, что надо ехать в больницу.

- Кошка когтем роговицу порвала и немного фиброзной оболочки глаза вытащила наружу. Этот тяж надо убрать. Иначе проблемы будут. Само по себе не заживёт.

А потом добавила, что ещё 2 мм и Глеб мог потерять глаз совсем.

Наталья Викторовна выписала направление на госпитализацию в Екатеринбург в больницу №23. Это больница взрослая, но травму глаза у детей там тоже лечат. Мы пошла на скорую, благо дело здание скорой было недалеко - 5 минут ходьбы.

Нас сразу отвезли в больницу. Врач осмотрел Глеба и сказал:

- Операцию надо делать обязательно. Но у нас есть два варианта. Первый. Операцию делаем под общим наркозом. Вы знаете, какие могут быть осложнения? Тогда рассказывать не стану. Если делаем общий наркоз, понадобится госпитализация на три дня. Сегодня оформляемся, завтра делаем операцию под наркозом. Выписка послезавтра, если всё хорошо пройдёт. Второй вариант. Делаем операцию под местным обезболиванием. Больно мальчику не будет. Но это ребёнок. Ему будет страшно, и он станет кричать и вырываться. Его надо будет держать. И нам в этом понадобится помощь.

Я выбрала второй вариант. Глеба закутали в простынь и уложили на операционный стол. Меня поставили рядом, развернув в сторону выхода. Я не видела, как делали операцию. Я держала ребёнка, а он кричал и пытался вырваться. А я держала, стиснув зубы. Этот кошмар длился меньше пяти минут, но мы вспотели - я и сын. Про медиков не знаю. Возможно, что они тоже вспотели.

Потом я спрашивала Глеба:

- Ты так кричал. Тебе было больно?

- Нет.

- А чего кричал?

- Испугался.

Вчера напомнила сыну эту историю. А он сказал:

- А! Я понял, почему у меня трудности и использованием линз. По полчаса надеваю их. Это детская психологическая травма!

Есть у меня небольшая история про кусь...

Дочери было 2 года, и она только начала говорить. Приходим как-то вечером из сада, и ребёнок рассказывает, что у неё указательный пальчик бо-бо. Я удивляюсь и спрашиваю, почему пальчик болит? Ребёнок на ломаном детском объясняет, что "пальчик кусь вок". И ещё просит пальчик помазать мазью. Мажем.

На следующий день вечером после сада история повторяется, но уже с другим указательным пальчиком. И снова по словам ребенка "пальчик кусь вок". Я удивляюсь, что за фантазия такая. Опять мажем, теперь уже оба указательных пальчика, мазью, и дочь ходит весь вечер, держа пальчики вверх - бережёт их. На третий день спрашиваю воспитательницу в детском саду, что у вас тут за волк завёлся, который кусает за пальчики? А воспитательница смущённо отвечает - да, есть игрушечный волк, дети с ним играют. Я снова удивляюсь, и на всякий случай сообщаю, что наш папа уже собирается идти разбираться с этим волком... На что воспитательница отвечает - не надо, сейчас я вам этого волка покажу, он безобидный...

Но, кстати, с того раза волк кусаться перестал. А чуть позже похожего волка мы завели сами - веселая игрушка. 

П.с. А в какой-то момент мелкая стала в этого волка всех обыгрывать - никак не брал ее волк . Взрослые были в недоумении. А потом оказалось, что ребенок незаметно поджимает пасть в уголке рта. Так что не дайте себя обмануть.) 

А прочитавшим премного мерси!

Родители шестилетнего Миши пришли ко мне не за шахматами. Скоро школа, а он не может усидеть на месте. Тридцать минут — и всё. Дальше его как сносит.

Миша был быстрым, подвижным, азартным. Из тех, кто делает прежде чем успевает подумать..

Мы начали осторожно: два раза в неделю, короткие занятия, без давления. Тридцать минут не были ни целью, ни нормой. Это было то время, которое он мог провести за онлайн-доской. Я тогда больше всего боялась навредить.

На первых занятиях он почти не сидел: вставал, начинал отвечать раньше чем я задам вопрос, перепрыгивал с одного на другое. При этом играл с удовольствием, без уговоров.

Когда занятие заканчивалось, он не спрашивал: «Почему так мало?». Но и не выдыхал "фуууф". Тридцать минут — и всё. Потом вставал и шёл заниматься другим.

Я боялась не его подвижности. Я боялась, что ему станет всё равно.

Я не пыталась «приучать к усидчивости». Хотелось одного — чтобы он был в игре. Когда интерес уходит, дальше цепляться не за что.

Потом появились турниры. Он хотел играть не потому, что «надо». Его тянуло. Проигрыши его злили, иногда до слёз.

Мы смотрели партии после — без поисков виноватых и без «вот здесь ты должен был». Иногда молчали. Иногда я показывала место, где всё пошло не так. Это был разговор, неровный, но он в нём не терялся.

Я часто вижу, как родители таких очень активных детей зажаты. С одной стороны — страх, что без давления он ничему не научится. С другой — страх слишком надавить. В такие моменты я обычно вижу, как взрослые начинают суетиться и все таки прессовать. И именно тогда всё и начинает сыпаться.

Со временем Мише тридцати минут стало мало.

— А можно подольше? — спросил он.

Мы перешли на сорок пять. К концу он то торопился, то уставал, но закончить раньше не просил ни разу. Я не была уверена, что это что-то значит. Через пару месяцев я заметила: его стало хватать на дольше.

Чем больше он умел, тем быстрее начинал играть. Сначала делал ход, потом думал. Иногда это работало, чаще — нет. Меня это напрягало.

Мы говорили об этом с мамой Миши. Обсуждали, как он вообще сейчас относится к занятиям и тому, что у него получается, с ее точки зрения. Этот "слишком быстрый период" длился несколько месяцев, и временами было ощущение, что мы ходим по кругу.

Мише было больше семи, когда мы перешли к длинным партиям: классический контроль, запись ходов. Он начинал бодро, потом ускорялся и злился, когда понимал, что поспешил.

— А можно быстрее?
— Можно подумать.

Иногда думал. Иногда нет. Но партию не бросал — даже злой. В этот момент я впервые ясно поняла: для него это важнее любого результата.

Была тренировка, где всё пошло наперекосяк. Ошибка, потом ещё одна. Назад не отыграть.

— Я не могу. — Тут сложно. — У меня не получится.

Он заплакал. Но мы не стали искусственно "спасать" занятие. Просто сидели и смотрели на шахматную доску. Пауза была длинной, неловкой.

Потом он вытер слёзы и сказал:

— Ладно. Давайте ещё раз.

Он не стал играть лучше. Но и не ушёл.

После этого ничего резко не изменилось. Он всё ещё срывался, всё ещё ускорялся. Но между ошибкой и следующим ходом иногда возникала пауза.

— А если так?
— А если подождать?

Иногда ждал. Иногда — нет. Я перестала ждать ровности и стала замечать, что он всё чаще возвращается в игру сам.

Однажды он выбирал турнир.

— С каким контролем тебе лучше?
— Десять минут.
— Почему?
— Потому что если меньше — потом я тороплюсь.

Он сказал это спокойно, как факт. Я тогда впервые подумала не о шахматах.

Был турнир, где он проиграл всё. Плакал, проигрывал слабым, было тяжело. После партий он с мамой просто ехал домой. Без разговоров.

Был и другой турнир — за кубок. Он приезжал, проигрывал, возвращался. Шесть раз подряд. На один и тот же турнир. Зачем он тогда туда ездил, я не уверена, что он сам это понимал. За первым местом и кубком? Отчасти да, но отчасти. Тот кубок спустя полгода он получил.

Со временем Миша стал играть длинные партии — по полтора часа, с записью. Он ёрзал, менял позу, отвлекался, но доводил партии до конца.

Через два с половиной года занятий мама написала, что они переходят в шахматную офлайн-школу, спортивно ориентированную. Три раза в неделю, по три часа. Девять часов шахмат в неделю. Он сам туда хотел.

Мы начинали с тридцати минут. Мы перестали его подгонять.

Он остался быстрым, живым, азартным. Просто теперь его хватает на большее.

Когда Лика пришла к нам на шахматы, она схватывала всё быстро. Слушает — и сразу пробует. Мы начинали с нуля, и мне нравилось, что никто до нас не успел ей «объяснить по-своему».

Занятия быстро стали привычными. Zoom-приветствие, онлайн-доска, задачи. Девятилетняя Лика могла отвлекаться, могла спорить, но оставалась в игре. Это был живой, рабочий ритм.

А потом тренер Лики написал мне.

Что она поёт на тренировке. Говорит без умолку. Игра превращается «в куклы». Камеру выключает на сорок минут. Потом включает — и всё начинается снова.

Я перечитала сообщение. Про шахматы там тоже было, но как будто между делом.

Через неделю пришёл ещё один отчёт от тренера. Лика опоздала на их онлайн-занятие, валяла дурака весь урок, делала вид, что не слышит. В какой-то момент начала говорить по-английски. Тренер, чтобы совсем не потерять контакт, стал отвечать ей тоже по-английски. В конце она сказала:

— Thank you for lesson. Good bye.

Он ответил тем же. И добавил, что шахмат в этот день почти не было.

Я смотрела на это и ловила себя на том, что хочу, чтобы всё оказалось проще. День не тот. Интернет лагал. Усталость.

На созвоне с тренером я спросила:

— Я не понимаю, она не хочет или не может?

Сказала — и сразу пожалела. Вопрос так себе. Но другого у меня не было.

После созвона я открыла карточку Лики и пролистала назад. Обычные записи о прогрессе ученицы: что получилось, где застряла, над чем работали. Я листала не темы — сам ход занятий.

Тренер рассказывал, как пробовал менять формат. Давал лабиринты, задачи-шутки, пытался по-разному вернуть интерес. И вдруг — Лика поставила мат тремя слонами. Спокойно. Аккуратно. Как будто всё это время она была здесь, просто молчала.

Через несколько недель в отчёте появилась строчка: «Под конец нам удалось поговорить». Дальше — не про шахматы. Про школу Лики. Про то, что ей там «делают зло». Тренер написал, что сказал ей: «Ты сейчас на мне за это срываешься». И добавил: «Мы оба провалились. Наверное, из-за меня».

Я возвращалась к этому сообщению несколько раз. Не потому, что не понимала, а потому, что не знала, что на него ответить. В таких местах всегда хочется написать что-то правильное. А правильного нет.

Родители писали буднично: «дочка устала — не стали настаивать», «у бабушки слабый интернет», «давайте перенесём». Без претензий, без конфликтов. Просто жизнь.

И только на общем созвоне, с родителями Лики и тренером, стало ясно, что за всем этим стоит. В школе Лике тяжело. Она выше сверстников, заметно. Творческая, выделяющаяся. И за это её дразнят. Не раз, а планомерно. Родители это знали, пытались что-то делать, но не связывали происходящее в школе с тем, что Лика творит на шахматах.

А у меня внутри в этот момент всё сошлось.

Шахматы оказались тем местом, куда ребёнок тащил всё это школьное. Зная, что тут никто жёстко не отреагирует.

Продолжать занятия как раньше стало невозможно.

Я сняла Лику с обычных тренировок. Просто убрала из расписания. Тренеру написала коротко: «Пауза. Я возьму её к себе, посмотрю». Он не ответил сразу.

Родителям я предложила спарринг — с девочкой того же уровня. Сообщение получилось неловкое, я это почувствовала, когда перечитала. Но отправила.

На спарринге Лика была в игре. Болтала, смеялась, но контакт держался. Я выдохнула — ненадолго.

Дальше всё шло волнами. Я тогда уже перестала ждать стабильности. Когда мама была рядом, Лика собиралась. Когда мама выходила из комнаты — камера снова гасла. В одном из сообщений тренер написал: «Сегодня она не такая улыбчивая… расстроилась». И тут же: «На антишахматах отыгралась. Полегчало».

Через время семья Лики начала готовиться к переезду в другую страну. Мы договорились сделать занятия максимально бережными: меньше риска неудач, больше обратной связи родителям после каждого урока. Это сработало. Лика вновь стала вести себя с тренером корректно. Потом мы вернули игровую практику, турниры.

Прошёл год.

Лика подросла. Начался переходный возраст. И напряжение вернулось — уже в другом виде. Девочка стала жёстче, резче. Мы снова собрались вместе с родителями и решили оставить только спарринги. Потом и они постепенно сошли на нет.

Последние месяцы занятий нет. Когда Лика захочет — мы вернёмся.

Офлайн-турнир. Играют два брата, мои ученики. Одному из них — Марку — шесть лет. Это был, кажется, его второй выездной турнир по шахматам.

Первые две партии он выиграл. Причём выиграл красиво — с ходами, которые взрослые иногда называют «невозможными», а дети просто делают, потому что им так видится позиция.

И тут мама юного шахматиста выясняет, что вместо двух побед у Марка в таблице стоят два нуля.

Она пошла к судьям и получила в ответ:
«Это не наши проблемы. Вы должны были сами всё отследить и проконтролировать».

Мама была в шоке. У неё второй ребёнок параллельно играет в другом турнире. Марку шесть лет. Как она должна это делать — никто не объяснил.

Она не сдалась. Дошла до главного судьи. Пригласили детей, с которыми играл Марк. Они подтвердили, что действительно проиграли. Очки ребёнку вернули. Ошибку признали.

Марк занял второе место.

Но дело даже не в результате. Я очень хочу отметить маму Марка — не за скандал, а за то, что она не отступила. Было видно, как тяжело ей это далось. Она писала мне, когда внутри всё кипит, но ты всё равно идёшь и делаешь.

И здесь для меня главное.

Даже на хорошо организованных турнирах иногда что-то идёт не так. Потому что все мы живые люди, не машины. И маленький ребёнок не всегда понимает, где и как фиксируется результат, что нужно сразу сказать судье, а не бежать к маме. Он радуется, хочет поделиться.

И вот здесь взрослым приходится быть взрослыми — не всегда удобными, не всегда спокойными, но присутствующими.

Эта история закончилась хорошо. Но она очень напомнила мне, что шахматы — это не только про ходы и победы. Иногда это ещё и про то, как мы вместе проживаем несправедливые или просто странные моменты.

Я это хорошо знаю — я была судьёй на детских офлайн-турнирах. Поэтому в таких историях для меня важнее не результат партии, а кто из взрослых рядом и что он делает.

Владу было семь, когда он пришёл к нам в школу шахмат. Это был конец ноября.

Он говорил интересно — немного, но по делу. Иногда спрашивал не про ход, а про смысл:
— «А зачем королю туда идти, если его там могут побить?»

Его папа был другим. Переживательным и жёстким одновременно. Ему было важно, чтобы у Влада получалось. Когда не получалось, он заметно нервничал. Влад рядом с ним казался мягким, осторожным.

На первых занятиях мы начали с простых позиций: слон и конь против пешек. Потом разобрали, что такое шах и как от него защищаться. Влад часто подставлял короля прямо по ходу игры — не из упрямства, а потому что нажимал, смотрел, что будет дальше, и осваивал платформу.

Он любил ходить одной фигурой. Мог долго маневрировать конём без конечной цели — просто «скакал», пробовал диагонали, смотрел, как меняется доска.

Силу фигур проговорили отдельно, рокировку разобрали ещё раз — по шагам. Про центр я сказала, что это главное. Он кивнул и стал задавать вопросы.

Один раз Влад зевнул ферзя и очень расстроился. Сидел молча, потом сказал, что у него болит голова. Мы встали, сделали короткую зарядку, вернулись к доске — и следующую партию он доиграл спокойно.

Дома, по словам папы, сын иногда проигрывал ему и начинал плакать. Папа из-за этого переживал ещё сильнее.

После занятий я отправляла папе короткие сообщения: что получилось, что пока трудно, на что обратить внимание. Ответы приходили почти всегда. Часто в них звучало «мы».

— «Мы порешали».
— «Мы попробовали ещё раз».
— «Мы будем».

В январе папа написал, что младшая сестра Влада тоже хочет заниматься. Она подключилась к занятиям, начала с самых простых вещей. Папа говорил, что им удобно заниматься вместе.

Влад много играл онлайн: с тренером — со мной, с папой, иногда сам — на шахматных платформах. Формат был ему знаком, экрана он не боялся. В феврале он вполне успешно сыграл на онлайн-турнире.

В середине мая в нашей школе проходил еще один Большой школьный турнир.

За пару дней до него я написала папе, что это тренировочные игры и их задача — просто посмотреть, как дети играют самостоятельно. Объяснила, что турниров несколько, у каждого уровня — свой, и в таком-то играет Влад. Отдельно предупредила, что в день подключения меня не будет на связи, и заранее прислала инструкцию — текстом и видео, куда нажимать и как войти. Собственно, все то же, что и в феврале.

Для Влада это был не первый онлайн-турнир. Но он впервые попал не в свою группу.

Сообщения от папы пошли почти сразу, как началась игра. Потом стали короче:

— «Проиграл».
— «Ещё проиграл».
— «Все партии».

Влад играл с детьми, у которых был другой уровень и опыт.

Я была на обучении в Москве и ответила, как только смогла. Объяснила, что Влад играл не в своём турнире. Что так бывает. Что по этой игре нельзя делать выводы и дело не в нём.

Я хотела прислать разбор не партии, а момента. Показать, где именно разница в уровне, и помочь ему пережить это поражение, а не остаться с ощущением, что он «плохой».

В ответ пришло сообщение:

— «Ладно, Антонина Борисовна, не нужно ничего присылать».

Фраза короткая. Вежливая. После неё разговор, по сути, закончился. После таких слов разборы обычно не отправляют — даже если они готовы и могли бы помочь.

Я всё равно написала ещё раз — не про занятия, а про Влада. Что если захочется обсудить спокойно, я на связи.

Ответа не было.

На следующее занятие никто не подключился. Ни Влад, ни его сестра. Я написала сама — уточнить, всё ли в порядке. Сообщение прочитали. Тишина.

Папа больше не выходил на связь. Занятий тоже не стало.

Никто не написал: «Мы уходим». Никто не сказал, что недоволен. Переписка оборвалась в тот же день, когда семилетний ребёнок проиграл все партии.

Я потом открыла карточку Влада и посмотрела даты: конец ноября — начало занятий, зима и весна, задачи, турнир, спарринги, второй ребёнок. И середина мая — еще один турнир и резкий обрыв.

Это был его не первый онлайн-турнир.

Влад проиграл не потому, что не умел играть. А потому что его подключили не туда.

С этим просто не стали разбираться.

Я не знаю, как у них сложилось дальше.

На маркетплейсах обнаружили пылесос-карт. На нем могут кататься дети или взрослые до 54 кг.

На видео запечатлён один из самых трогательных моментов выступления детей: когда педагоги наблюдают за своими учениками со стороны сцены. Они будто танцуют вместе с ребятами — переживают каждое движение, подсказывают взглядом, жестами и всей душой.

Хореографы эмоционально повторяют элементы, прыгают, улыбаются, хватаются за голову и мысленно «подталкивают» юных артистов к лучшему результату. Всё ради того, чтобы дети на сцене чувствовали поддержку и уверенность.