Я подписан на несколько каналов с тревогами. Полезная штука, но есть одна беда: все сообщения приходят по факту. "В области опасность БПЛА" я читаю, когда за окном уже гудит. А ведь налёт катится волной через регионы, и по сообщениям из соседних областей понятно, куда он идёт. Просто в ленте канала этого не разглядеть, а на карте было бы видно заранее: у соседей объявили час назад, значит скоро у нас.
С этого всё и началось. Сначала я хотел просто карту тревог: собрать сводки из открытых каналов и разложить по регионам, чтобы волна была видна глазами.
Потом зацепился за мысль: тревога ведь не всегда приходит из канала. Сирену я слышу ушами, безо всяких подписок. Значит, человек может сам отметить на карте "у нас тревога", и такая отметка подтвердит волну там, куда сводки ещё не доехали.
А дальше совсем интересно. Сиренами ведь дело не ограничивается: люди слышат и видят сами БПЛА. У дрона конечные характеристики: скорость известна плюс-минус, высота, дальность. Если человек отметил "вон он, полетел туда", математика может протянуть эту отметку по курсу и нарисовать эллипс: вот область, где он сейчас, вот куда движется. Чем больше людей отметило по маршруту, тем эллипс точнее. Получается живой трек: дрона ловишь на карте, пока он летит.
Ну и сделал. Приложение и сайт. Получилось, по-моему, неплохо.
Как это выглядит: открываешь карту (прямо в браузере с телефона, ставить ничего не надо), видишь зоны тревог из открытых сводок и отметки других людей. Услышал сирену - отметил тревогу. Увидел или услышал дрон - нарисовал стрелку в направлении полёта, выбрал тип (коптер / самолётного типа / реактивное), секунд десять делов. Можно включить уведомления по своему городу.
А как же спам и накрутки? Сейчас отметки и тревоги появляются на карте сразу, без подтверждений: пользователей пока мало, и лишний барьер на входе убил бы саму идею. Если карта зайдёт и народ подтянется, прикручу подтверждения от нескольких человек, чтобы отсечь спам и накрутки. Механика для этого уже продумана.
Что ещё важно:
- бесплатно, без рекламы, делаю один и не ради денег;
- без регистрации: ни телефона, ни почты, ни аккаунта;
- в магазинах приложений его нет и не будет (проект анонимный, по понятным причинам), так что либо браузер, либо APK с сайта;
- наружу уходит только сама отметка: точка, направление, тип, время.
Всё о проекте: https://t.me/neboscope. Пользуйтесь на здоровье. И если у вас в городе бывают беспокойные ночи, покажите карту соседскому чату: волна, замеченная на час раньше, для тех, кто ниже по курсу, дорогого стоит.
Мы долго шли к этому изменению - оно не только про дизайн и удобство сайта, но и про обновление нашего движка (сразу на 3 мажорных версии), а заодно про возможность беспроблемных доработок и дополнений в дальнейшем - без костылей и подпорок. Все основные блоки остались на своих местах, изменился только их интерфейс.
Под шумок добавили несколько интересных и полезных функций, о которых нас давно просили.
Блок настроек ленты
Над лентой появился разворачивающийся блок с основными настройками списка: даты постов, спецтеги и скрытие просмотренного.
Блок пользовательской информации
Заменён виджет пользовательской информации - сюда переехал аватар, пункты меню логически разделены, клик по рейтингу объясняет принцип его работы.
Возможность кастомизации цвета и фона сайта
Для тех, кто хочет немного больше персонализации, у нас появился раздел “Цвета и оформление”. Он доступен как для гостей, так и для зарегистрированных пользователей (в том числе он дублируется в настройках).
Тут можно выбрать контрастный режим (он будет крайне полезен для слабовидящих, но нам нужны отзывы об удобстве использования), указать, какую тему использовать по умолчанию, выбрать свой акцентный цвет сайта и фон. После выбора появляется кнопка “Сбросить”, чтобы вернуть настройки на стандартные.
Публичное отображение профиля пользователя
Привели в порядок страницу профиля пользователя, скрыли по умолчанию блок Вомбаттла, чтобы не занимал место, добавили возможность рассмотреть ачивки в более крупном варианте (во всплывающем описании можно навести или тапнуть по картинке).
Настройки в профиле пользователя
В профиле пользователя раздел настроек мы разбили на несколько вкладок по типам. А также убрали кнопку “Сохранить”, которая всех бесила. Теперь все изменения применяются автоматически.
В настройках ленты появилось две новых настройки: расположение кнопки сворачивания длинного поста (“Свернуть”) - для мобильных пользователей может быть удобно размещать справа или слева в зависимости от того, в какой руке телефон.
А также скрывание по умолчанию похожих постов, внутри публикации теперь есть возможность оставлять свёрнутым этот блок. Он будет появляться только после нажатия на панель загрузки.
Вопросы и ответы
Обновлён целиком весь раздел “Вопросы и ответы”. Всё разделено на категории, добавлен полнотекстовый поиск.
Поиск по тегу
Страница тега стала более информативной: можно поискать тег в Свежем, Лучшем, Горячем, отсортировать по спецтегам, посмотреть количество постов с его использованием. Тут же подписаться на тег или добавить его в игнор.
Новый видеоплеер
Плеер полностью заменён на новый, добавлена возможность ускорять видео через нижнюю панель, а также при долгом удержании кнопки мыши или долгом тапе на самом видео (пока идёт удержание - скорость увеличивается в 2 раза). Из дополнительных плюсов - будет работать более стабильно на Iphone и в Safari.
Выше описана только малая часть тех изменений, что были сделаны. Но большая их часть, как обычно, незаметна для обычного пользователя. Пишите в комментариях, что из нового дизайна вам понравилось больше всего, а что не понравилось - не пишите, а также о багах и предложениях. О них, кстати, можно писать нам в телегу и в вк.
Ну и, конечно, будем рады вашим “спасибо” в виде донатов. Они идут на оплату серверов, домена и другие полезные нужды проекта.
UPD:
В связи с большим количеством просьб об изменении стандартной тёмной темы, добавили классические цвета, которые были в старой версии. Они будут использоваться в качестве тёмной темы по умолчанию. Также добавлено несколько дополнительных тёмных и светлых тем.
UPD2:
Добавлен переключатель, позволяющий включить системный шрифт, используемый в вашей операционной системе. Это может быть полезно, если наблюдаются баги с текущи шрифтом (слипшиеся буквы, некорректная разрядка и т.д.). Также появилась возможность управлять размером шрифта - сделать его уменьшенным или увеличенным.
Куинс-Виллидж в марте 1927 года был из тех тихих пригородов Нью-Йорка, где по субботам играют в бридж у соседей, а по воскресеньям всей улицей ходят к мессе. Одноэтажные и двухэтажные дома с аккуратными крылечками стояли впритык друг к другу вдоль обсаженных молодыми деревьями улиц, а по вечерам из окон доносился привычный набор звуков благополучного среднего класса: радиоприёмник, звон посуды после ужина, детский смех. Сухой закон к тому времени длился уже седьмой год, и почти в каждом квартале был свой бутлегер, чьё имя произносили вполголоса и с некоторым уважением.
В доме номер 9327-222 по Гарфилд-плейс в тот субботний вечер, как и во многих домах по соседству, играли в бридж. Партии затягивались обычно до полуночи, а то и дольше — хозяйки выставляли на стол сэндвичи и контрабандный джин в чайных чашках, на случай если кто-то из соседей заглянет на огонёк без предупреждения. Хозяйка дома на Гарфилд-плейс, миловидная 32-летняя блондинка по имени Рут Снайдер, слыла среди соседок женщиной приятной, но с характером — из тех, кто первым предложит ещё партию и последним разойдётся по домам. Домой она вернулась около двух часов ночи вместе с мужем, молчаливым, погружённым в свои мысли 45-летним художником по имени Альберт, который в отличие от жены танцевать и засиживаться допоздна не любил вовсе. Соседи, доведись им заглянуть в окна Снайдеров тем вечером, не увидели бы ничего необычного: обычная семейная пара, чуть уставшая после карточной партии, обычное воскресное утро на подходе.
Рут Снайдер
Через несколько часов 9-летняя Лоррейн, единственная дочь Снайдеров, найдёт мать связанной на полу в родительской спальне, а отца — мёртвым в постели. А ещё через десять месяцев миниатюрный фотоаппарат, пристёгнутый к щиколотке совершенно постороннего человека, сделает единственный в своём роде кадр, который наутро раскупит четверть Нью-Йорка.
Но обо всём по порядку.
Предыстория. Рут Снайдер
Рут Мэй Браун родилась в Нью-Йорке в 1895 году и выросла бойкой, общительной девушкой, из тех, кому дома всегда было тесновато. В двадцать лет она устроилась секретаршей в редакцию журнала «Motor Boating», принадлежавшего медиаимперии Уильяма Рэндольфа Хёрста, и там же познакомилась со своим будущим мужем — художественным редактором издания, 33-летним Альбертом Эдвардом Снайдером, урождённым Шнайдером. Он неплохо зарабатывал, сто долларов в неделю по тем временам считалось приличным доходом, и в 1915 году сделал секретарше предложение.
Брак, впрочем, с самого начала был браком двух очень разных людей. Рут была живой, миловидной, любила компании, танцы, новые платья и внимание мужчин — из тех девушек, что притягивают взгляды в любой комнате, даже не особенно к этому стремясь. Альберт же, невысокий и грузноватый, оказался человеком домашним, замкнутым и на редкость требовательным к тому, как именно должен быть устроен семейный быт: обед строго по расписанию, дом в идеальном порядке, никаких визитов подруг без предупреждения. Вдобавок он так и не смог — или не захотел — забыть свою покойную невесту Джесси Гишар, умершую за десять лет до знакомства с Рут: портрет Джесси провисел в доме Снайдеров долгие годы, а свою лодку Альберт назвал в её честь и однажды, к слову совсем не к месту, заметил жене, что более достойной женщины в своей жизни не встречал.
Рут Снайдер
Романтично, что и говорить, — вот только едва ли это было приятно слышать той, с кем он делил постель каждую ночь. В 1918 году у супругов родилась дочь Лоррейн, и с её рождением напряжение в доме не исчезло, а скорее нашло себе новую почву: Альберт, судя по поздним показаниям соседей и родственников, хотел сына, страдал от перепадов настроения и требовал от жены и дочери если не идеального, то по крайней мере беспрекословного домашнего порядка. Рут же с каждым годом всё яснее ощущала, что вышла замуж не за спутника жизни, а за надзирателя над собственной кухней. Соседки, впрочем, знали её как женщину общительную и по виду вполне довольную жизнью — о том, что происходило за закрытыми дверями дома на Гарфилд-плейс, они могли лишь догадываться по обрывкам разговоров через тонкие стены.
Корсетный коммивояжёр
В 1925 году, спустя 10 лет после свадьбы, знакомая пригласила Рут пообедать в манхэттенском ресторане в компании ещё нескольких человек — и там же ей представили 32-летнего Генри Джадда Грея, коммивояжёра, разъезжавшего по Нью-Джерси и продававшего дамские корсеты и бюстгальтеры. Человек этот на первый взгляд меньше всего походил на будущего убийцу: женатый, отец маленькой дочери, прихожанин методистской церкви, преподававший в воскресной школе, член ложи «Лосей» в родном городке Ориндж. Соседи и коллеги называли его тихим, услужливым и слегка застенчивым — из тех мужчин, кого хозяйки хвалят за вежливость, а начальство ценит за исполнительность.
Удобная репутация для человека, который спустя два года окажется на первых полосах всех нью-йоркских газет, не находите?
Внешне Генри Грей производил впечатление человека мягкого и слегка неуверенного в себе: худощавый, в очках, с зачёсанными на пробор волосами, он одевался аккуратно, но без особого щегольства, а говорил вполголоса, будто извиняясь, словно постоянно опасался кого-то потревожить. Рядом с бойкой, разговорчивой Рут он казался ещё незаметнее, чем был на самом деле, — но именно эта его безобидность, видимо, и подкупала: рядом с ним женщина, привыкшая к вечному недовольству мужа, наконец почувствовала себя единственной, о ком заботятся, а не той, кого вечно есть за что упрекнуть.
Генри Джадд Грей
Рут и Генри быстро нашли общий язык — оба, по сути, тяготились собственными браками, оба искали хоть какого-то тепла за пределами дома. Встречались обычно днём, в номерах отеля «Уолдорф-Астория», куда Рут являлась под благовидным предлогом похода по магазинам, а маленькую Лоррейн оставляла кататься на лифтах в компании услужливых лифтёров — благо девочке нравилось это развлечение едва ли не больше, чем походы по магазинам с матерью. Друг друга влюблённые называли по-домашнему: она была для него Момси, он для неё — Бад. Со стороны, вздумай кто-нибудь подсмотреть за этой парой в гостиничном холле, они вполне сошли бы за скромных супругов из пригорода, коротающих день в городе, — настолько буднично и без тени интриги держались оба на людях.
Полтора года эта связь оставалась тайной ото всех — от мужа Рут, от жены Генри, от соседей с обеих сторон Гудзона. Но чем дольше тянулась тайная жизнь, тем настойчивее в разговорах любовников звучала одна и та же мысль: до тех пор пока жив Альберт Снайдер, будущего у них двоих нет.
Семь неудачных попыток
Мысль о будущем без мужа довольно быстро приобрела у Рут вполне практическое измерение. Ещё в начале романа она уговорила Альберта оформить страхование жизни — обычное дело для семейного человека, ничего подозрительного. Но при содействии страхового агента, впоследствии осуждённого за подделку документов, полис на сорок восемь тысяч долларов обзавёлся оговоркой о двойном возмещении: если смерть застрахованного наступит от несчастного случая или насильственных действий, вдова получит вдвое больше обычного. Сам Альберт об этой оговорке, кажется, ничего толком не знал — взносы по полису Рут исправно и тайком вносила из своих денег.
Предусмотрительно для женщины, которая уже присматривалась к вдовьей доле, согласитесь.
Дальше началась целая череда попыток избавиться от мужа — таких попыток набралось не меньше семи, и читаются они сегодня скорее как чёрная комедия, чем как хроника хладнокровного убийцы.
Дважды Рут пыталась отравить Альберта светильным газом [1], приоткрывая кран газовой плиты по ночам, — оба раза он просыпался среди ночи от головной боли и сам же закрывал утечку, так и не заподозрив жену. Один раз, воспользовавшись гаражом, она заперла его в машине с работающим двигателем — Альберт выбрался сам, не придав случившемуся особого значения. Ещё дважды она подмешивала яд в его виски, но муж, человек придирчивый и к качеству контрабандного алкоголя, распробовал неладное на вкус и решил, что бутлегер продал ему негодный товар, — и просто сменил поставщика. Наконец, когда Альберт слёг с простудой, Рут добавила снотворное в его лекарство, но и это обошлось без последствий.
Альберт Снайдер
Даже провидение было явно не на стороне Рут Снайдер — или на стороне Альберта, тут уж как посмотреть.
О своих неудачах Рут исправно докладывала Генри при каждой новой встрече в «Уолдорф-Астории», и с каждым разом разговор этот всё меньше походил на женские жалобы на несчастливый брак, а всё больше — на деловой отчёт о невыполненном плане. Генри слушал, кивал, время от времени советовал попробовать что-нибудь понадёжнее — и с каждым таким разговором превращался из стороннего сочувствующего в полноправного соучастника ещё не свершившегося убийства, пусть пока и на словах.
К началу 1927 года, после стольких неудач, любовники решили, что дальше действовать нужно наверняка и вдвоём.
Ночь на воскресенье, 20 марта 1927 года
В субботу, 19 марта, Генри Грей приехал из Нью-Джерси в Нью-Йорк, предварительно позаботившись о том, чтобы у него было алиби: приятель по его просьбе зарегистрировался под его именем в гостинице в Сиракьюсах и отправил оттуда несколько писем, которые должны были подтвердить, что коммивояжёр весь вечер провёл за много миль от Куинс-Виллидж. Сам же Генри тем временем проник в дом Снайдеров, пока хозяева были на бридже у соседей, и затаился в свободной комнате, дожидаясь их возвращения.
Рут и Альберт в тот вечер, как и планировалось, отправились на партию в бридж к соседям — обычное субботнее развлечение, ничем не отличавшееся от десятков предыдущих. Рут, по позднейшим воспоминаниям хозяев вечера, была необычно оживлена и разговорчива, то и дело поглядывала на часы — но, против обыкновения, в этот раз не она подгоняла компанию сыграть ещё партию: просто ждала, явно приберегая нетерпение для чего-то другого. Альберт же, ничего не подозревая, зевал над картами и рассуждал о том, что неплохо бы лечь пораньше. Домой супруги вернулись около половины второго ночи. Заботливая хозяйка проводила мужа в спальню и, дождавшись, пока он уснёт, впустила в дом своего любовника, всё это время просидевшего в темноте свободной комнаты в напряжённом, нарастающем ожидании.
Рут Снайдер
То, что случилось дальше, восстановят потом по показаниям обоих обвиняемых, каждый из которых впоследствии станет валить основную вину на другого. Первым делом в ход пошёл свинцовый груз от оконной рамы — обычный в те годы предмет обихода, которым балансировали тяжёлые оконные створки, а не орудие убийства.
Альберт не умер сразу, и в какой-то момент Генри, теряя самообладание, в панике позвал на помощь свою сообщницу: «Момси, ради всего святого, помоги!»
Рут довершила начатое, а затем, чтобы уж наверняка, оба туго стянули шею жертвы бельевой проволокой.
Сцену обставили под ограбление: ящики комода вывернули, содержимое разбросали по полу, а часть якобы украденных драгоценностей Рут сама же спрятала под собственным матрасом. Револьвер Альберта достали из тумбочки и оставили на кровати — сломанным, но неразряженным, будто грабители второпях позабыли им воспользоваться. Грабители, что и говорить, подобрались на редкость сентиментальные — унесли фамильные ценности, но почему-то не смогли расстаться с ними надолго и спрятали буквально под боком у хозяйки.
Ближе к утру Рут связала себе руки и ноги обрывком той же верёвки, легла на пол в собственной спальне и стала ждать, когда дом проснётся.
Расследование дела о булавке с чужими инициалами
Девятилетняя Лоррейн поднялась позже обычного и, зайдя к родителям, обнаружила мать лежащей на полу со связанными запястьями и лодыжками.
— Двое мужчин ворвались в дом, детка, — простонала Рут, едва девочка помогла ей подняться. — Они как-то одолели меня, а с папой, боюсь, случилось страшное.
Полиция прибыла в течение двух часов. Тело Альберта Снайдера обнаружили в постели с признаками тупой травмы головы и асфиксии, дом действительно выглядел перевёрнутым вверх дном — но чем дольше детективы осматривали место происшествия, тем меньше картина напоминала настоящее ограбление. Замки на дверях и окнах были целы, никаких следов взлома. На запястьях и лодыжках хозяйки не осталось и намёка на настоящие потёртости от верёвки, зато сама верёвка была завязана подозрительно аккуратными узлами. А главное — часть «украденных» драгоценностей полицейские нашли там же, под матрасом хозяйской кровати.
— Не похоже на ограбление, миссис Снайдер, — заметил один из детективов, не скрывая скепсиса. — Мы повидали немало грабежей. Так их не обставляют.
Запомните крохотную булавку с инициалами « JG», которую в то же утро подняли с пола спальни, — сама по себе она ни в чём не была виновата, но именно с неё начнётся дорожка, которая приведёт полицию прямиком к настоящему убийце.
Детективы, разумеется, решили, что инициалы могут принадлежать грабителю, и первым делом заглянули в записную книжку хозяйки — проверить, нет ли среди знакомых Снайдеров человека с такими же буквами в имени. Там, на букву «G», и обнаружилось имя некоего Генри Грея, коммивояжёра из Нью-Джерси. Уже позже выяснится, что булавка на самом деле осталась в доме ещё от покойной невесты Альберта, той самой Джесси Гишар, чей портрет столько лет провисел на стене, и к Генри Грею отношения не имела вовсе — но к тому времени она уже сделала своё дело.
Рут и Генри
Когда полицейские как бы между делом спросили у Рут, что ей известно об этом человеке, та мгновенно переменилась в лице и спросила о том, о чём спрашивать явно не стоило:
— Он что, признался?
Не самый умный вопрос, если хочешь и дальше выглядеть неосведомлённой вдовой, скорбящей по мужу.
Детективы блефовали — Генри Грей на тот момент ещё ни в чём не признался и вообще находился в Сиракьюсах, старательно поддерживая своё бумажное алиби. Но растерянности Рут оказалось достаточно, чтобы полиция отправилась на розыски коммивояжёра всерьёз. Найденный и доставленный в Нью-Йорк, Грей поначалу отделывался коротким «Чушь!» на все вопросы о своей причастности — пока ему не сообщили, что Рут Снайдер уже во всём призналась. После этого сознался и он, хотя и на свой лад: по его версии, идея принадлежала целиком любовнице, а сам он якобы действовал из страха, что она разболтает об их романе его жене.
Продуманное на бумаге алиби имеет обыкновение рассыпаться, стоит лишь спросить о нём у самого его автора.
Оба обвиняемых, что примечательно, дружно признавали убийство — и столь же дружно перекладывали основную ответственность друг на друга.
Суд в Лонг-Айленд-Сити
Судебный процесс открылся 27 апреля 1927 года в здании суда округа Куинс в Лонг-Айленд-Сити под председательством судьи Таунсенда Скаддера. Обвинение представлял окружной прокурор Ричард Ньюкомб, интересы Рут Снайдер отстаивали адвокаты Эдгар Хазлтон и Дейна Уоллес, а защиту Генри Грея вели Сэмюэл Миллер и Уильям Миллард. Поскольку оба подсудимых уже признали убийство и при этом обвиняли друг друга, процесс с самого начала обещал стать редкостью для американского правосудия: двух сообщников судили вместе, позволив им перекрёстно допрашивать друг друга прямо в зале.
Дело, что неудивительно, превратилось в главное медийное событие года. Три нью-йоркских таблоида — принадлежавшая Хёрсту «Дейли Миррор», «Дейли Ньюс» издательского дома Паттерсона и «Дейли График» Бернарра Макфаддена — соревновались в эпитетах для подсудимой: «безжалостная Рут», «женщина-вампир», «крашеная блондинка-убийца». «Миррор» даже наняла френолога [2], чтобы тот проанализировал черты лица обвиняемой по фотографиям и вынес заключение о её характере.
Наука в лице френолога, впрочем, недалеко ушла от гадания на кофейной гуще — но читателей это не смущало нисколько.
Ежедневно зал заседаний заполняли до полутора тысяч зрителей, а на улице у здания суда собиралось ещё около двух тысяч человек, жаждущих хотя бы краем глаза увидеть участников скандала. Среди тех, кто счёл нужным высказаться о личности подсудимой в печати, оказалась даже вдова кинозвезды Рудольфо Валентино, Наташа Рамбова, — по её мнению, главным изъяном характера Рут была не жестокость и не расчётливость, а элементарное отсутствие душевной теплоты, то есть, как она выразилась, «у неё просто нет сердца».
Прокурор Ньюкомб построил обвинение на корыстном мотиве: тайно оформленный полис с двойным возмещением, тайно вносимые взносы, тайная связь — всё указывало на спланированное убийство ради денег и свободы. Защита обеих сторон, впрочем, тратила едва ли не больше сил на то, чтобы утопить в вине другого подсудимого, чем на то, чтобы выгородить собственного клиента, — зрелище, редкое даже для видавших виды журналистов уголовной хроники. Присяжным потребовался час и сорок минут, чтобы вынести вердикт: виновны оба. Судья Скаддер приговорил Рут Снайдер и Генри Грея к смертной казни на электрическом стуле.
Губернатор штата Эл Смит, к которому впоследствии обратились с прошением о помиловании, отказал без долгих колебаний, заметив, что перед законом женщина обязана нести ту же ответственность за содеянное, что и мужчина.
Электрический стул Синг-Синга
Приговор привели в исполнение вечером 12 января 1928 года в тюрьме Синг-Синг [3]. Рут Снайдер стала первой женщиной, казнённой в этой тюрьме с 1899 года, и лишь третьей женщиной, казнённой в штате Нью-Йорк за всю его историю. Незадолго до полуночи её вывели из камеры и повели по узкому коридору к камере смерти — и тут, при виде самого электрического стула, Рут Снайдер окончательно потеряла самообладание: она разрыдалась и была вынуждена опереться на надзирательниц, чтобы вообще дойти до кресла.
«Иисус, помилуй меня, ибо я согрешила», — шептала она, пока её усаживали и пристёгивали ремнями, а когда на лицо ей опустили маску, успела произнести лишь короткое: «Иисус, помилуй».
Привести приговор в исполнение штатному палачу Роберту Эллиотту предстояло впервые в его карьере в отношении женщины.
Генри Грея, вполголоса бормотавшего молитву, провели тем же коридором спустя тринадцать минут после неё — как будто даже здесь, у самого порога смерти, устроители казни решили сохранить между бывшими любовниками привычную последовательность: сперва она, потом он. Свидетели казни в один голос отмечали, что держался он куда спокойнее, чем незадолго до того Рут, — то ли смирился с неизбежным раньше неё, то ли просто по природе своей был человеком менее склонным к открытому отчаянию.
Среди немногочисленных свидетелей казни находился и репортёр «Чикаго трибюн» Том Ховард, приглашённый газетой «Дейли Ньюс» специально ради этого вечера. Фотографировать казнённых в Синг-Синге строго запрещалось, и у входа охрана внимательно проверяла карманы и сумки журналистов. Но никому не пришло в голову заглянуть под брючину Ховарда, куда он загодя примотал ремешками миниатюрный фотоаппарат с одним-единственным кадром плёнки, соединённый тросиком с карманом пиджака. В момент, когда через тело Рут Снайдер пропустили электрический разряд, Ховард как бы невзначай скрестил ноги — и щёлкнул затвором.
На следующее утро «Дейли Ньюс» вышла с этим снимком на первой полосе под аршинным заголовком «МЕРТВА!». Тираж раскупили за пятнадцать минут, а скандал вокруг фотографии оказался таким, что власти штата спешно ужесточили правила допуска на казни, отныне куда тщательнее обыскивая всех приглашённых свидетелей.
Дальнейшие события
9-летняя Лоррейн Снайдер, в одночасье лишившаяся обоих родителей — отец убит, мать казнена, — стала предметом семейного спора об опеке между братом покойного Альберта, Уорреном Шнайдером, и матерью Рут, Джозефиной Браун. Осенью 1927 года, ещё до казни дочери, суд присудил опекунство бабушке, и девочку определили в католический приют. Сама Рут, дожидаясь исполнения приговора, написала дочери письмо, которое просила передать «когда она достаточно повзрослеет, чтобы понять», а на прощальное свидание перед казнью просила Лоррейн не приводить вовсе.
Страховая история тоже получила продолжение — пусть и не такое, на какое рассчитывала Рут. Один из полисов, оформленных на тридцать тысяч долларов в пользу дочери самого Генри Грея, компания выплатила без возражений. А вот полисы самого Альберта Снайдера, вместе тянувшие на пятьдесят тысяч с лишним, страховщик оспорил в суде — и к ноябрю 1928 года добился признания их недействительными как оформленных обманным путём. Апелляция два года спустя лишь подтвердила это решение.
Семье выплатили около четырёх тысяч долларов на содержание Лоррейн, дом же на Гарфилд-плейс так и остался непроданным — желающих жить под крышей, где произошло самое обсуждаемое убийство десятилетия, попросту не находилось.
Всякий раз, когда сегодня заходит речь об этом деле, вспоминают прежде всего один-единственный кадр — размытый, зернистый, снятый вслепую фотоаппаратом, привязанным к чужой щиколотке. Для одних он давно стал символом торжества правосудия над хладнокровной убийцей, для других — свидетельством того, как низко способна пасть жёлтая пресса в погоне за тиражом.
Спор этот, похоже, не разрешится уже никогда, как не разрешился он и в тот январский вечер 1928 года, когда фотография впервые легла на печатный станок. Сама же Рут Снайдер, отправляясь на встречу со своей судьбой, едва ли думала о фотографах, спрятанных где-то в зале, — она с куда большим страхом думала о девятилетней дочери, оставшейся в католическом приюте, и о письме, которое эта дочь когда-нибудь всё-таки прочитает. Двойная страховка, ради которой она семь раз пыталась и на восьмой всё же сумела убить собственного мужа, обернулась в итоге пустой бумажкой, оспоренной судом. Единственным подлинным наследством, которое Рут Снайдер оставила дочери, стали не деньги, а имя, ставшее нарицательным для целого поколения бульварных журналистов.
Какая из этих двух женщин была настоящей Рут Снайдер — расчётливая отравительница с семью неудачными попытками за плечами или испуганная мать, слишком поздно осознавшая цену собственной беспечности, — так и осталось вопросом, на который у присяжных, у таблоидов и у самого Голливуда нашлось куда больше готовых ответов, чем у неё самой. Электрический стул дал окончательный ответ лишь на один вопрос — жить ей дальше или нет. На все остальные с тех пор отвечают уже без её участия.
[1] Светильный газ (он же «городской газ», coal gas / town gas) — это горючий газ, который получали из угля путём его нагрева без доступа воздуха. В XIX — первой половине XX века именно им освещали улицы и дома (отсюда название), а позже он же подавался по трубам для бытовых плит и обогрева — то есть это предшественник современного природного газа, которым сейчас топят дома и плиты. В отличие от нынешнего природного газа, светильный газ содержал заметную долю угарного газа (CO) — до 10–20%. Именно это делало его смертельно опасным даже без открытого огня и взрыва: достаточно было приоткрыть кран, чтобы человек в закрытой комнате отравился угарным газом во сне, что Рут Снайдер и пыталась использовать против мужа.
[2] Френология — псевдонаучная теория конца XVIII — начала XIX века, утверждавшая, что характер и способности человека можно определить по форме черепа и чертам лица. К 1920-м годам в научных кругах она давно считалась дискредитированной, но в бульварной прессе такие «экспертизы» ещё долго оставались в ходу как повод для эффектных заголовков.
[3] Синг-Синг — тюрьма строгого режима в городе Оссининг, штат Нью-Йорк, открытая в 1826 году и получившая печальную известность как место казней штата: именно здесь в 1890 году был казнён на электрическом стуле первый в истории человек, приговорённый к этому виду казни.
В доме номер 14 по Бисмарк-роуд в лондонском районе Хайгейт стоял декабрьский вечер 1914 года — тихий, промозглый, из тех, когда за окнами рано темнеет и хозяйки задёргивают шторы пораньше, лишь бы не выпускать тепло из комнат. Молодожёны въехали накануне: мужчина лет сорока с уверенными манерами и его свежеиспечённая жена, миловидная женщина неполных сорока лет, представившаяся хозяйке дома как миссис Лойд. Обвенчались они всего день назад, и хозяйка, женщина участливая, порадовалась за молодую пару, хотя, по правде говоря, назвать их совсем уж молодыми язык не поворачивался.
Шёл шестой месяц войны, и вся Британия уже привыкла к затемнённым по вечерам окнам, к сводкам с фронта на первых полосах и к тому особому, немного лихорадочному настроению, в котором молодожёны спешат обвенчаться, не откладывая счастье на неопределённое потом. Хайгейт войны почти не замечал — тихий, респектабельный район на холме, застроенный аккуратными террасными домами, где по вечерам пахло углём из каминов и кто-то неизменно упражнялся на фортепиано за плотно закрытыми шторами. Дом 14 по Бисмарк-роуд ничем не выделялся среди соседних: та же кирпичная кладка, та же невысокая чугунная ограда палисадника, то же крыльцо в две ступеньки.
Вечером хозяйка услышала, как наверху набирают ванну. Плеск воды, потом какая-то возня, потом тишина. А следом — совсем неожиданно — снизу, из гостиной, донеслись звуки фисгармонии: кто-то наигрывал старый протестантский гимн, «Ближе, Господь, к Тебе» [1], медленно, почти по слогам, будто разучивая его впервые. Хозяйка удивилась — не самое подходящее время для музицирования, — но не придала этому значения. Через несколько минут музыка оборвалась, хлопнула входная дверь, и на улице стихли шаги.
Запомните этот гимн, потому что раньше, чем закончится эта история, он прозвучит ещё не раз — и каждый раз будет означать одно и то же.
Через несколько часов хозяйка поднимется наверх и обнаружит, что новобрачная миссис Лойд мертва в ванне, а её убитый горем муж уже дал показания полиции: отлучился купить рыбы на ужин, вернулся — и обнаружил страшное. Ещё через несколько недель выяснится, что мистера Лойда на самом деле зовут иначе, что жена у него далеко не первая и что случайное совпадение в разделе некрологов одной воскресной газеты вот-вот превратит рядовое утопление в самое громкое судебное разбирательство английского 1915 года.
Предыстория. Джордж Смит
Джордж Джозеф Смит родился 11 января 1872 года в Бетнал-Грин, одном из беднейших районов лондонского Ист-Энда, в семье страхового агента, хотя тогда никто не мог предположить, как тесно эта профессия свяжется с его судьбой. Мальчишкой он был неуправляемым: мелкое воровство, порча чужого имущества, и уже в девять лет магистрат отправил его в исправительную школу в Грейвзенде, одно из тех суровых викторианских заведений, где из беспризорных мальчиков пытались лепить дисциплинированных работников, кормя их скудно, а наказывая щедро. Джордж Смит провёл там несколько лет и вышел оттуда не столько исправленным, сколько озлобленным — с твёрдым убеждением, что мир ему что-то задолжал.
Джордж Смит
Дальше была обычная для таких биографий цепочка: мелкие кражи, короткие тюремные сроки, случайные заработки. Обаянием природа Джорджа не обделила, чего нельзя было сказать о внешности: невысокий, коренастый, с тяжёлым взглядом, который недоброжелатели потом сравнивали со взглядом бешеной собаки, и пышными усами, которые слегка смягчали это впечатление.
Дар красноречия, видимо, компенсировал скупую внешность — женщины поддавались ему на удивление легко, а уж как обращаться с доверчивой, одинокой женщиной, мужчина выучил быстро на практике.
К слову, за всю жизнь Джордж женился по-настоящему лишь однажды, в 1898 году — на 19-летней Кэролайн Беатрис Торнхилл, и другого законного брака в его жизни больше не случится. Впрочем, супружеская идиллия продлилась недолго: мужчина подбивал жену на кражи у хозяек, у которых она служила, и в конце концов её осудили за одну из таких краж. Едва отбыв срок, Кэролайн уехала в Канаду и больше в Англию не возвращалась — а Джордж, оставшись формально женатым, но фактически свободным, обнаружил в этом занятную возможность.
Следующие десять лет он путешествовал по Британии под разными именами: каждый раз находил одинокую женщину с небольшими сбережениями, каждый раз женился на ней — незаконно, разумеется, — а когда её кошелёк пустел, исчезал вместе с последним, что там оставалось. В 1908 году, назвавшись на этот раз Оливером Джорджем Лавом, он обвенчался с Эдит Пеглер из Бристоля, женщиной простой и доверчивой, которая много лет свято верила легенде мужа о том, что тот торгует антиквариатом и подолгу разъезжает по делам. Её деньги он, впрочем, так ни разу и не тронул — редкое для него исключение. В том же году он обчистил на тридцать фунтов вдову Флоренс Уилсон из Уортинга. Год спустя настала очередь Сары Фримен, у которой наш мистер Смит выманил около четырёхсот фунтов сбережений и военных облигаций.
Эдит Пеглар — одна из жен Смита, что осталась в живых
К 1910 году подобная схема была отработана у него почти до автоматизма: знакомство, ухаживание, скорая свадьба, доступ к деньгам жены — и исчезновение. Не хватало малого: способа обзавестись действительно крупной суммой, не тратя времени на постепенное выманивание мелких сумм. Ответ мужчина нашёл там же, где искал его весь Эдвардианский Лондон, — в страховании жизни.
Невеста номер один: Бесси Манди в Херн-Бее
Летом 1910 года в Уэймуте, курортном городке на южном побережье, Смит познакомился с Беатрис «Бесси» Манди, 35-летней незамужней женщиной из состоятельной семьи, унаследовавшей после смерти отца солидную сумму в доверительном фонде. Бесси выросла в семье, где жениха полагалось сперва представить родным, а замуж выходили не раньше чем через год-другой знакомства. Но едва в её жизни появился представительный мужчина, назвавшийся Генри Уильямсом, все эти правила будто перестали для неё существовать — голова закружилась от любви в считаные недели. Уже в августе они обвенчались.
Родные Бесси, узнав о скоропалительном браке, забеспокоились всерьёз — жениха они видели впервые в жизни, а сумма в доверительном фонде была слишком заметной, чтобы не вызвать подозрений. Джордж, почувствовав, что фонд просто так не тронуть, повёл себя неожиданно: забрал у жены полторы сотни фунтов наличными и попросту исчез, оставив Бесси в недоумении и растерянности.
Казалось бы, на этом историю можно было считать законченной. Но полтора года спустя Джордж объявился снова, разыскал Бесси и с лёгкостью убедил её: дела вынудили его исчезнуть, а думал он всё это время только о ней. Доверчивая женщина простила его без долгих уговоров. Супруги составили обоюдные завещания, по которым всё имущество переходило оставшемуся в живых супругу — обычная по тем временам практика для молодой пары, вот только в нашем случае она звучала как заранее прописанный сценарий.
Джордж Смит с Бесси Манди — его первой женой, убитой в Херн-Бее в июле 1912 г.
Поселились они в Херн-Бее, тихом приморском городке в графстве Кент. Там, сняв дом на Хай-стрит, Джордж Смит первым делом купил подержанную чугунную ванну — деталь на первый взгляд совершенно бытовая. Спустя несколько недель Бесси начала жаловаться на внезапные приступы, похожие на эпилептические, хотя прежде ничем подобным не страдала: голова кружилась, руки немели, сознание на миг мутнело. Джордж заботливо водил свою супругу по врачам, послушно пересказывал симптомы и в целом производил впечатление образцового встревоженного мужа.
Утром 13 июля 1912 года Джордж Смит вышел из дома купить к завтраку рыбы. Когда он вернулся, Бесси была мертва — лежала в ванне, полностью погружённая в воду, и, как он потом опишет полиции, «голова была прямо под водой». В одной руке покойной так и остался зажат кусок мыла. Врач, вызванный на место, констатировал утопление, вероятно, во время очередного приступа, и, не найдя ничего подозрительного, подписал свидетельство о смерти без малейших колебаний.
По завещанию, составленному всего за пять дней до гибели жены, Джорджу досталось около 2579 фунтов — по тем временам сумма, которой хватило бы небогатой семье на десятилетие безбедной жизни. А спустя всего несколько дней после похорон безутешный вдовец наведался к хозяину дома и потребовал вернуть деньги за прокатную ванну, за ненадобностью более ему не нужную. Получил фунт семнадцать шиллингов возврата.
Бережливый человек, что и говорить — даже свежее вдовство не помешало ему проследить за возвратом мелкого залога.
Яйца на завтрак: Элис Бёрнем в Блэкпуле
Осенью 1913 года, чуть больше года спустя, объявление в брачной газете свело мистера Смита, теперь представлявшегося собственным именем, с Элис Бёрнем — 25-летней медицинской сестрой из Астон-Клинтона, доброй, работящей девушкой, откладывавшей жалованье на будущее. Полноватая, круглолицая, с открытой, доверчивой улыбкой, Элис была из тех девушек, кого соседи в один голос называют «золотым сердцем»: подрабатывала сиделкой у пожилых пациентов, часть жалованья исправно отсылала родителям, а свободные вечера коротала за чтением романов с продолжением в дешёвых журналах — мечтала, как и многие её сверстницы, о собственном скромном, но настоящем счастье. Джордж Смит, представившийся вдовцом с солидными сбережениями, для такой мечты подходил идеально.
Родные Элис, познакомившись с ее избранником, сразу насторожились: излишне гладкие манеры, слишком быстрый интерес к деньгам невесты. Отец, Чарльз Бёрнем, прямо предупредил дочь, что жених ему не по душе. Элис, однако, была влюблена и предупреждений слушать не стала.
Обвенчались они в ноябре того же года, и почти сразу Джордж настоял на страховании жизни жены на пятьсот фунтов — предложение, которое сам он подал как разумную заботу о будущем семьи. На медовый месяц молодожёны отправились в Блэкпул, приморский курорт на северо-западе Англии, и поселились в пансионе у супругов Кросли. Хозяева, люди приветливые и наблюдательные, отметили, что мистер Смит первым делом поинтересовался, есть ли в доме ванна.
Вечером 12 декабря 1913 года миссис Кросли заметила, что с потолка кухни, расположенной прямо под ванной комнатой, закапала вода. Поднявшись наверх проверить, в чём дело, она встретила мистера Смита — тот показался ей странно возбуждённым, объяснил, что как раз спускался за яйцами к завтраку, и попросил его не беспокоить. Когда дверь ванной всё же открыли, Элис Бёрнем была мертва — утонула точно так же, как за полтора года до неё Бесси Манди в Херн-Бее: в позе почти безмятежной, без единого синяка или ссадины на теле.
Элис Бёрнем — вторая жена Джорджа Смита, утонула в Блэкпуле в декабре 1913 г.
Из всех продуктов, за которыми мужья бегают в разгар семейного несчастья, яйца — не самое убедительное алиби, но, к сожалению для Элис, убедило оно решительно всех.
Джордж Смит получил страховую выплату в пятьсот фунтов и уехал из Блэкпула так же скоро, как появился. Тело Элис он похоронил в общей могиле, отказавшись платить за отдельное захоронение, — жест, который семья Бёрнем сочла оскорбительным, но списала на скупость безутешного вдовца, а не на что-то более зловещее. Впрочем, отец Элис своих сомнений на этот счёт так до конца и не оставил.
Гимн на фисгармонии: Маргарет Лофти в Хайгейте
Осенью 1914 года, когда Британия только-только вступила в войну и вся страна жила ощущением, что обычная жизнь ненадолго прервалась, мистер Смит завёл знакомство с Маргарет Элизабет Лофти — 38-летней дочерью священника, работавшей экономкой и присматривавшей за престарелыми джентльменами. Женщина она была одинокая, благовоспитанная и, что важнее всего для Джорджа, обладала скромными, но вполне определёнными сбережениями.
Маргарет давно свыклась с мыслью, что замужество, скорее всего, обойдёт её стороной: строгое воспитание в доме священника приучило её к сдержанности, к аккуратной экономии в мелочах и к тому, что о собственных чувствах не принято рассказывать посторонним. Тем неожиданнее для неё самой оказалось знакомство с Джорджем— обходительным, внимательным мужчиной, который слушал её так, будто ничего интереснее в жизни не слышал. Подругам она успела написать всего одно письмо о новом знакомом, восторженное и немного сбивчивое от переполнявших её чувств.
Маргарет Элизабет Лофти — третья жена, погибла в Хайгейте в декабре 1914 г., прожив замужем меньше суток
Ухаживания заняли считаные недели. 17 декабря 1914 года пара обвенчалась в Бате, а на следующий же день, ещё до заката, Маргарет составила завещание в пользу мужа и оформила страховку на семьсот фунтов — сумму по тем временам огромную, сопоставимую в пересчёте на нынешние деньги с несколькими миллионами рублей. В тот же вечер молодожёны заселились в съёмную комнату на Бисмарк-роуд в Хайгейте — ту самую, с которой начинается эта история.
Хозяйка дома, женщина участливая, слышала, как набирают воду в ванну, слышала плеск, а следом — гимн «Ближе, Господь, к Тебе», негромко и неумело сыгранный на фисгармони (клавишный инструмент XIX века) в гостиной внизу. Кто в тот вечер сидел за инструментом, хозяйка так и не узнала: то ли сам мистер Смит, коротавший время, пока где-то наверху затихала его новая жена, то ли звук доносился из соседней квартиры, а хозяйка просто ошиблась этажом. Как бы то ни было, вскоре музыка стихла, хлопнула дверь, и Джордж Смит ушёл — по его словам, за едой к ужину.
Маргарет Лофти прожила замужем меньше суток. Когда хозяйка поднялась наверх проверить, всё ли в порядке, она обнаружила ту же картину, что уже дважды случалась прежде в разных концах Англии: неподвижное тело в наполненной ванне, ни следа борьбы, ни единого крика, который хоть кто-то бы услышал.
Расследование дела о трёх ваннах
Смерть Маргарет Лофти пришлась на военную осень, когда фронтовые сводки на время примолкли, и в разделе некрологов воскресного выпуска «News of the World» заметка о трагически погибшей молодой жене заняла своё скромное место среди десятков подобных. Прочитал её, среди прочих, Джозеф Кросли — тот самый хозяин пансиона в Блэкпуле, у которого годом раньше утонула Элис Бёрнем.
Совпадение бросилось ему в глаза сразу: муж, отлучившийся якобы за едой, ванна, тело без единого синяка. Мистер Кросли вырезал заметку, приложил к ней вырезку годичной давности про смерть Элис и отправил обе в Скотленд-Ярд. Почти одновременно с ним точно такое же письмо, независимо, написал и отец Элис, Чарльз Бёрнем.
Для Джорджа, только что похоронившего третью жену за два с половиной года, эта случайная бдительность Кросли и Бёрнема обернётся крайне неприятным сюрпризом.
Дело поручили детективу-инспектору Артуру Нилу — человеку методичному, не склонному верить очевидному на слово. Осмотрев ванну, в которой погибла Элис Бёрнем, — тесную, едва достававшую взрослому человеку до середины бедра, — мистер Нил, по собственному позднейшему признанию, поначалу усомнился, что в подобной посудине вообще можно утонуть без посторонней помощи. Дальнейшая проверка быстро вывела его на след: «Генри Уильямс», «Джон Лойд» и мистер Смит, ныне пытавшийся получить страховую выплату по полису Маргарет Лофти, оказались одним и тем же человеком. 1 февраля 1915 года Джорджа Смита арестовали прямо в конторе страхового агента, куда он явился за деньгами.
За дело взялся патологоанатом Бернард Спилсбери, уже успевший заслужить репутацию лучшего судебного эксперта Англии. Тела Бесси Манди и Маргарет Лофти эксгумировали, но следов насилия экспертиза так и не нашла: ни ушибов, ни следов удушения, ни болезней сердца, которые объяснили бы внезапную смерть в воде. Господину Спилсбери пришлось строить версию не на теле жертвы, а на геометрии самой ванны: Бесси Манди, ростом почти в пять футов семь дюймов, лежала в ванне длиной едва ли пять футов. Стоило резко потянуть её за ноги вверх, и голова мгновенно уходила под воду — жертва теряла сознание от шока и захлебнувшегося дыхания прежде, чем успевала хоть как-то сопротивляться.
Бернард Спилсбери — патологоанатом, эксперт обвинения на суде в Олд-Бейли
Чтобы проверить теорию на практике, инспектор Нил пригласил опытную пловчиху, примерно того же роста и телосложения, что и погибшие женщины, усадил её в такую же ванну и на глазах у прокурора резко дёрнул за щиколотки. Женщина мгновенно ушла под воду и потеряла сознание настолько стремительно, что приводить её в чувство пришлось больше получаса — эксперимент удался блестяще, почти ценой ещё одной жертвы, на сей раз безо всякого злого умысла.
Суд в Олд-Бейли
Судебный процесс открылся в Олд-Бейли 22 июня 1915 года, и лондонская публика, изголодавшаяся по новостям, не связанным с фронтовыми сводками, восприняла его почти как театральную премьеру: галерея для зрителей была забита до отказа, а у входа в здание с самого утра выстраивалась очередь из желающих попасть в зал. Джордж Смит на скамье подсудимых держался с деланым спокойствием, изредка поправляя усы и оглядывая зал тяжёлым, немигающим взглядом — тем самым, что когда-то заставлял недоброжелателей вспоминать бешеных собак.
По английским законам мистера Смита можно было судить лишь за одно убийство единовременно, и обвинение выбрало смерть Бесси Манди, но добилось права представить присяжным обстоятельства двух других смертей — как доказательство единой, тщательно отработанной «системы». Защита во главе с сэром Эдвардом Маршаллом Холлом, одним из самых прославленных адвокатов эпохи, категорически возражала против такого допущения, справедливо указывая, что присяжным трудно судить об одном убийстве непредвзято, зная о двух других столь похожих смертях. Судья Скраттон возражение отклонил.
Джордж Смит от дачи показаний отказался — Маршаллу Холлу он оставил короткую записку с одной-единственной строкой, из которой прямо следовало: свидетельствовать в свою защиту подсудимый не намерен. Прокурор Арчибальд Бодкин зачитал присяжным хронику всех трёх браков подряд: одинаковые ухаживания, одинаковые поспешные завещания, одинаковые ванны, одинаковое алиби с отлучкой за едой. Спилсбери повторил перед присяжными свою версию о резком рывке за ноги, а инспектор Нил рассказал о чуть не обернувшемся трагедией эксперименте с пловчихой.
Свидетельствовать пришлось и Эдит Пеглер — той из женщин Джорджа, кто провёл рядом с ним больше всех лет, к кому он неизменно возвращался все эти годы, несмотря на семь других фиктивных браков, которые он успел заключить между делом, — и она так и не заподозрила ничего. На суде выяснилось: муж не раз предупреждал её быть осторожнее в ванне, потому что женщина, дескать, может там упасть в обморок и погибнуть. Заботливый муж, что и говорить, — вот только заботился он не о жизни жены, а о собственной безопасности сценария, отработанного на других.
Здание Олд-Бейли (Центральный уголовный суд Лондона) — современное фото места, где в июне-июле 1915 г. судили Джорджа Смита
Присяжные совещались около двадцати минут. Ровно столько же времени у самого Смита обычно уходило на то, чтобы очаровать очередную одинокую женщину задолго до свадьбы. Первого июля 1915 года был оглашён вердикт: виновен по всем пунктам, вынесенным на рассмотрение.
Услышав приговор, Джордж Смит нашёл в себе силы лишь на одну сдержанную фразу: «Всё, что я могу сказать, — я не виновен». Скромное заявление для человека с тремя утопленными жёнами за плечами.
Дальнейшие события
Апелляцию, поданную Маршаллом Холлом на предмет неправомерного допуска «системных» доказательств, лорд главный судья Ридинг отклонил без долгих раздумий — тем самым решение по делу Смита на десятилетия вперёд стало юридическим прецедентом, которым английские суды пользовались при разбирательстве серийных преступлений [2].
13 августа 1915 года в тюрьме Мейдстоун Джорджа Джозефа Смита повесили; экзекуцию, как гласил официальный протокол, провели «гуманно и без промедления». Палач Джон Эллис исполнял приговор буднично, как исполнял их не первый десяток раз.
Кэролайн Торнхилл, единственная законная жена мистера Смита, всё это время жившая в Канаде, вернулась в Англию специально ради суда — как утверждали позже журналисты, отчасти из любопытства, отчасти для того, чтобы окончательно закрыть эту главу своей жизни. На следующий день после казни бывшего мужа она вышла замуж за канадского солдата, будто торопилась стереть память о человеке, чьё фамилию когда-то согласилась носить.
Эдит Пеглер, узнавшая на суде о существовании ещё как минимум пяти других «жён», больше замуж не вышла. Лишь после его казни выяснилось и вовсе горькое: их брак с самого начала был недействителен — Джордж, как оказалось, был уже законно женат на Кэролайн Торнхилл ещё в 1898 году. Много лет спустя она признавалась знакомым, что до последнего не могла поверить: человек, годами приносивший ей букеты и оплачивавший закладную на дом, оказался тем самым чудовищем, о котором писали все газеты страны. Верность, которую он меньше всего заслуживал.
Дело против Смита стало одним из первых в британской истории, где суд позволил доказывать вину через доказанную схожесть преступлений, а не через прямые улики по каждому эпизоду в отдельности — прецедент, к которому английские прокуроры возвращались десятилетиями. Сам же Джордж Смит, по свидетельству тюремного капеллана, так ни разу и не произнёс ничего похожего на раскаяние: до последнего дня он держался версии, что стал жертвой нелепого стечения обстоятельств, а вовсе не расчётливым убийцей трёх женщин.
Три года спустя после последней ванны на Бисмарк-роуд гимн «Ближе, Господь, к Тебе» всё ещё звучал в английских церквях по воскресеньям — той же мелодией, что когда-то заглушила для случайных соседей звук чужой смерти. Для семей Манди, Бёрнем и Лофти эта музыка так навсегда и осталась связана не с утешением, а с последними минутами, прожитыми их родными в чужом доме, рядом с человеком, который для каждой из них когда-то казался спасением, а не приговором.
Трудно сказать, помнил ли сам Джордж Смит мелодию, которую наиграл — или кто-то наиграл рядом с ним — в тот декабрьский вечер в Хайгейте. Но три женщины, вышедшие за него замуж с разницей в несколько лет и в разных концах страны, в одном сходились безоговорочно: каждая искренне верила, что наконец нашла мужчину, который позаботится о ней до конца её дней. В каком-то смысле так оно и вышло — просто конец оказался куда ближе, чем кто-либо из них мог вообразить себе в день свадьбы.
[1] «Ближе, Господь, к Тебе» (англ. «Nearer, My God, to Thee») — популярный протестантский гимн XIX века на слова Сары Флауэр Адамс, часто исполнявшийся на похоронах и поминальных службах в Британии; по легенде, его же играл оркестр на тонущем «Титанике» в 1912 году, всего за два года до событий в Хайгейте.
[2] Речь о доктрине допустимости доказательств «схожего поведения» (similar fact evidence) — юридическом принципе, позволяющем суду учитывать эпизоды из прошлого обвиняемого, если они демонстрируют характерный, узнаваемый почерк преступления. До дела Смита британские суды применяли этот принцип крайне осторожно.
В Красноярском крае 30 миллионов пчел (около 600 пчелосемей) не выжили после обработки полей химикатами. Об этом пишет Life со ссылкой на Telegram-канал SHOT.
«Пасечники считают, что причиной стала обработка соседних рапсовых полей сильнодействующими пестицидами. По их словам, аграрии не предупредили заранее, за 5–10 дней до процедуры, как того требует закон. Владельцы пасек уже подали 18 заявлений в полицию. Один из фермеров, у кого пострадали все ульи, обратился в прокуратуру с требованием возбудить уголовное дело», — говорится в посте.
Утоняется, что одна пчелосемья в среднем дает примерно 30 кг товарного меда ежегодно, поэтому потенциальные потери в Красноярском крае могут составить до 18 тонн продукции. По словам пасечников, подобные ситуации в последние несколько лет происходили в разных районах края.
До этого старший научный сотрудник Института биологии развития им. Кольцова РАН Дмитрий Богуславскийпредупредил, что в России темпы исчезновения пчел являются началом экологической катастрофы. По его словам, в 2000-е годы в РФ было более 10 млн пчелиных семей, а сейчас их меньше 4 млн. Ученый отметил, что пчел не хватает для естественной флоры, а также для культур, которые высаживает человек.
Власти Забайкальского края начали тестировать внедрение QR-кодов на АЗС, чтобы создать систему электронной очереди для водителей. Как сообщили в краевом министерстве ЖКХ, систему сначала опробуют на одной из станций в Чите.
Из заявления ведомства в «Максе» следует, что водители смогут получить коды только через национальный мессенджер. «Схема получения QR- кода будет осуществляться в мессенджере MАХ. Это удобно, ведь позволяет избавиться от лишней регистрации на сторонних ресурсах», — указано в сообщении. Второй аргумент — возможность избежать перепродажи QR-кодов, так как все разрешения на заправку топливом привязываются к учетной записи в «Макс». Также отмечается, что система позволит «обеспечить честное распределение топлива» среди населения.
Губернатор Забайкалья Александр Осипов подтвердил, что QR-коды можно будет получить только в нацмессенджере: «Сначала надо зарегистрироваться в специальном боте "Топливо 75" в МАХ, подать заявку на следующий день, выбрать временной слот и вид топлива на АЗС... Если вы успешно заправились, через шесть дней можно будет снова запросить QR-код».
О планах ввести электронную очередь на АЗС губернатор сообщил в начале июля. Он рассказывал, что региональные власти работают «над сервисом, нормативно-правовыми актами, которые помогут в регулировании очередей». Сегодня глава региона уточнил, что «заправки с живой очередью тоже останутся»
Как вы могли заметить, в последнее время сайт работал крайне нестабильно. Основной проблемой было отсутствие нормальной связи между серверами и сервисами нашей инфраструктуры из-за многочисленных блокировок. И если перенести бэк и фронт не было очень сложно, то с медиа были большие проблемы - изначально у нас использовались зарубежные хранилища и зарубежные CDN, которые могли на лету преобразовывать и видео, и фото. А т.к. у нас большая часть контента как раз содержит медиа-файлы, то это стало настоящим препятствием. Мы выстраивали целые цепочки из CDN, которые ещё могли достучаться до нашего хранилища, пытались проксировать, но всё работало недолго. Почему было сразу не перейти на хранилище и CDN в РФ? Отсутствие адекватных альтернатив. Всё, что было испробовано, либо не подходило по функциям, либо стоило почти на порядок дороже.
По итогу нам пришлось поднимать собственные решения для медиа. Это за собой потянуло изменения в редакторе постов. А т.к. он уже безнадёжно устарел, то имело смысл сразу модифицировать новый, работа над которым уже давно шла.
Также переход на новый облачный сервер потянул за собой изменение всей архитектуры бэкенда (переезд в кластер).
Итого последние недели велась усиленная работа над тем, чтобы просто вернуть адекватную работу проекта, которая была до начала блокировок.
Сейчас мы полностью на серверах в РФ, включая все хранилища, CDN и сервисы.
Дополнительно мы обзавелись новым редактором в двух вариантах:
Классический, у которого нет всплывающих блоков. Тулбар закреплён сверху.
Классический редактор
И блочный, похожий на тот (но только внешне), который был у нас до этого.
Блочный редактор
Из дополнительных блоков, написанных для нового редактора, у нас теперь есть опросы:
Чувствуете, что Вомбат стал быстрее после переезда?
Можно добавить сразу несколько картинок в карусель (галерею)
1 / 5
Раз вомбат
При загрузке видео теперь не обязательно ждать окончания его обработки. Дождитесь его загрузки на сервер, после этого пост можно публиковать - после обработки видео автоматически появится в посте.
Загрузка видео
А ещё у нас появились полноценные черновики, коих вы можете создать до 10 штук. Они привязаны к вашему аккаунту, а не устройству, поэтому можно начать писать пост с телефона, а продолжить с ноутбука. Черновики сохраняются автоматически при изменениях, но можно и нажать кнопку сохранения для собственного спокойствия.
Черновики, до 10 штук
Ещё было огромное количество изменений, которые внешне не видны, но затрагивают работу большинства функций сайта. Поэтому большая просьба ко всем: если что-то не работает или работает неправильно - пишите об этом нам в VK или в ТГ
Привет! Хочу поделиться своим проектом, который решил возродить пару недель назад — мессенджер на Python. Не сомневаюсь, что такие штуки уже есть на просторах интернета и могут быть лучше того, что делаю я, но меня это не интересует. Мне нравится делать что-то самому, разбираться и по возможности «не зависеть» от чего-то.
Что это вообще такое
Это чат с клиентской и серверной частью, который работает через сокеты. На данный момент всё происходит в консоли, но в планах GUI на PyQt5. Сервер поднимается локально, клиенты подключаются к нему и начинают взаимодействовать с помощью различных команд. Клиент должен иметь аккаунт на сервере для ряда функций, поэтому первым делом он регистрируется либо входит в аккаунт. Показываю команды пользователя ниже.
Команды пользователя
🔐 Авторизация и регистрация
/reg <юзернейм> <пароль> <пароль> — зарегистрироваться на сервере
/auth <юзернейм> <пароль> — аутентифицироваться на сервере
👤 Профиль и общение
/set_nick <никнейм> — установить отображаемый никнейм
/msg <никнейм> <сообщение> — отправить личное сообщение
/offline_sms — получить сообщения, пришедшие в ваше отсутствие
/get_users — посмотреть список пользователей
📂 Файлы
/all_files [количество] — показать последние файлы (все, если число не указано)
/send_file <никнейм> <имя_файла> [текст] — отправить файл из папки data/files
Если честно, всё было в меру сложно. Конечно, чем больше папок и файлов, тем больше нужно помнить в голове и сложнее организовывать что-либо. Но всё же трудненько было сделать систему для обмена файлами, потому что пришлось параллельно думать об очереди сообщений, и в моменте я вообще ничё не понимал. Я ожидал, что придётся дебажить, но на удивление пришлось этим заниматься не очень-то и долго — всего день.
Про технологии и логику
Хочу также затронуть некоторые технологии, которые я применял. Одна из них — хэширование (hashlib + secrets). Я применял его для регистрации и аутентификации пользователей, чтобы по сети не гуляли пароли. Однако всё равно можно перехватить запрос на авторизацию:
request = self.encode({
'type': 'auth',
'username': parts[0],
'hash': hash_b64
})
И по сути войти в чужой аккаунт, скопировав этот запрос и отправив на сервер от себя. Типа да, пароль никто не узнает, но хэш-то стырить можно. В общем, не всё идеально.
Ещё я использую потоки (threading) для параллельных задач. Например, приём и отправка запросов идут в разных потоках на клиенте. А на сервере вообще под каждого клиента свой поток запускается.
Также недавно узнал про классную штуку в Python — декораторы. Очень хорошо очищают код и местами упрощают логику. Ещё датаклассы — аналогично упрощают жизнь, особенно при перекрёстных передачах параметров в экземпляры классов, коих у меня немало.
Планы на будущее
Как уже говорил, буду делать GUI, ещё хочу уведомления о сообщениях, локальную историю переписок и шифрование. Шифрование буду делать симметричное — самый незапарный вариант, для чата с друзьями за глаза.
Кстати, я не просто так это всё делаю: хочу в будущем купить Raspberry Pi и поднять свой сервер для этого мессенджера. Ну и по мелочи: группы (может и не добавлю, так как на 10 человек незачем), мобильная версия, если прям будет желание, ну и оптимизация, безопасность и так далее.
GitHub и Telegram
Кто хочет посмотреть — велкам, можно даже пулл-реквесты делать)
Натуралистичные рыбки, связаны из тонкой хлопковой нити. Размер 4-5 см. По МК Светланы Кононенко.
А еще история про таких рыбок (только живых) из моего детсва, которая подходит к нынешнему ивенту- ВСТРЯСКА.
Когда мне было лет 5, жили у нас дома в красивом круглом аквариуме рыбки-меченосцы. Очень меня завораживало за ними наблюдать. Рыбки эти живородящие, и поэтому плавало в аквариуме огромное количество разнокалиберных мальков. И вот в один прекрасный день, я решила с мальками поиграть. Выловила несколько штук в стаканчик и устроила им водоворот и встряску. Рыбки беспомощно там барахтались, меня это забавляло. А потом пришла "гениальная" мысль - перемешать всез рыбов прям в аквариуме. Я взяла поварёшку на кухне и осуществила сиё мероприятие. Боже мой, сейчас мне за это всё очень стыдно. А тогда было весело. до того момента, как через пару дней все рыбки разом не передохли. Сказалась встряска и перемешивание, в ходе которой еще и все водоросли повсплывали, и рыбки вероятно задохнулись. Вот тогда я осознала чудовищность своего деяния, плача наблюдая, как моих дохлых рыбок смывают в унитаз. На этом закончился аквариум...
Меня зовут Владимир Романов, я помогаю развивать СтикерКат — инструмент, который автоматически создает векторные контуры для плоттерной и лазерной резки из любых картинок. Расскажу, какая проблема стоит за производством наклеек и как мы её решили.
Что происходит за кулисами печати стикеров
Клиент видит простой процесс: отправил картинку — получил наклейки. Но между этими двумя точками скрывается технологическая операция, которая отнимает у типографии время, деньги и нервы.
Для контурной резки станку (плоттеру или лазеру) нужен векторный файл — замкнутая линия с отступом примерно 4 мм от края изображения. Проблема в том, что клиенты присылают обычный растр: JPG, PNG, скрины из мессенджеров, макеты из Canva и Figma. Это пиксели, а оборудованию нужны кривые.
Стандартные трассировщики в графических редакторах обводят изображение, но делают это неаккуратно: каждый полупрозрачный пиксель становится отдельным узлом, плавные линии превращаются в ломаные, углы теряются. Допечатник открывает Illustrator или CorelDRAW, берет инструмент «Перо» и вручную вычищает сотни мусорных точек, выравнивает кривые, формирует отступ. И так — с каждым макетом.
Качество зависит от человека. Оператор устал — получил кривой контур. Дизайнер выгорел — уволился, пришел новичок без опыта. Результат предсказуем: брак, который всплывает после резки. Линия реза сместилась, часть изображения срезалась, клиент получает стикер с обрезанным ухом или половиной логотипа. Это переделка, испорченный материал, тупые ножи, срыв сроков и потерянная репутация.
Отдельная проблема — импорт из Figma и Canva. При переносе в CorelDRAW или Illustrator верстка едет, элементы пропадают, шрифты превращаются в кракозябры. Выясняется это на этапе вывода в печать, когда исправлять поздно.
Почему существующие решения не подходят
Adobe Illustrator и CorelDRAW. Профессиональные редакторы умеют трассировать растр, но требуют понимания кривых Безье, узлов, касательных. Средний сотрудник типографии этими навыками не владеет. На обработку одного файла уходит 10-20 минут без гарантии результата. Плюс софт чаще всего пиратский, обновления не ставятся, опытные специалисты уходят, новые мучаются с интерфейсом.
Фриланс-биржи. Можно отдать задачу на сторону, но это ломает поток. Долгие согласования, разный уровень исполнителей, отсутствие стандартов. На 30 макетов в день фрилансеров не напасешься.
Онлайн-конвертеры. Их немного, и все работают по принципу «загрузил — получил». Нельзя настроить толщину контура, DPI, отступ под конкретный плоттер. Результат непредсказуем, брак — вопрос времени.
Рынок застрял между «быстро и криво» и «качественно, но дорого и долго».
Наш подход к решению
Мы решили сделать собственный инструмент, но не очередной графический редактор, а узкоспециализированный сервис для одной задачи — математически точной векторизации с генерацией чистого контура без мусорных узлов.
Всё лишнее вырезали: слои, маски, эффекты, цветокоррекцию. Оставили только то, что влияет на производство.
Как это работает: загружаете файл (JPG, PNG, BMP, TIFF, PDF, EPS, SVG), сервис автоматически определяет объект, удаляет фон и строит векторный контур. В интерфейсе доступны три параметра — точность, сглаживание и технологический отступ под резку.
Главное преимущество — мгновенный предпросмотр. Вы сразу видите, как пройдет линия реза, где будут границы, нет ли проблемных мест. Заметили недочет — подкрутили параметр, оценили результат, скачали готовый файл. На выходе SVG или PDF с чистой геометрией. Для пакетной обработки доступен ZIP-архив.
Дополнительно настраивается цветовая модель CMYK, раскладка листов в PDF и толщина контура — файл уходит на производство без дополнительной подготовки. Если автотрассировка получилась неидеальной, доработка в редакторе занимает минуты, а не часы.
Типовая типография с загрузкой 30 макетов в день. На подготовку каждого файла уходит 15 минут = 7,5 часов работы за смену. При ставке дизайнера 200 рублей в час получаем 33 000 рублей ежемесячно — только на обводку контуров, без учета брака.
С нашим сервисом на один файл уходит до 60 секунд. 30 макетов — это 30 минут в день.
Тарифы
Бесплатный режим — 5 обработок в неделю для тестирования/
Пакет токенов — 100 обработок за 990 рублей.
PRO-подписка — безлимит за 590 рублей в месяц при оплате за год.
Тарифы гибкие, подстраиваем под объем и задачи клиента. Возможны индивидуальные условия.
Результат
Мы прицельно закрыли конкретную техническую проблему: подготовку файлов к контурной резке. Теперь эту операцию не нужно выполнять вручную. Операторы работают без глубоких знаний векторных редакторов, типографии получают стабильный результат и сокращают брак, клиенты — аккуратные стикеры без дефектов.
Полностью отечественная разработка. Попробовать можно на stickercut.ru.
Открыты к диалогу и всегда рады обсудить задачи полиграфической отрасли. Пишите, звоните, приходите с кейсами. А еще мы сделали сообщество для тех, кому интересен мир полиграфии: https://t.me/russianprintpro.
Забавно, но сейчас OpenAI и Anthropic фактически оплачивают мне разработку пет-прожектов из своего кармана. Ребята из SemiAnalysis провели крутой стресс-тест: купили максимальные тарифы ChatGPT Pro и Claude Max (по $200 в месяц) и гоняли на них хардкорные агентурные таски, пока не уперлись в недельные лимиты. Потом они пересчитали потраченные токены по официальным API-прайсам. Оказалось, что из Claude Max за 200 баксов можно выжать лимитов на $8 000. А из ChatGPT Pro (20x) — на безумные $14 000.
Для меня это вообще не абстрактные цифры. Я постоянно юзаю агентов (в связке с тем же Cursor) и скармливаю им гигантские простыни кода. При таком подходе маржинальность OpenAI улетает в жесткий минус: они работают в убыток уже после того, как юзер тратит 5,7% от лимита. По сути, люди, которые за $20 генерят по три письма в день, спонсируют технарей вроде меня, выжимающих из моделей все соки.
Какой продуктовый вывод я делаю для себя?
Для честной работы по API надо искать аналоги у китайских друзей — те же DeepSeek или Qwen стоят копейки, а с кодом справляются отлично.
А вот для тяжелых локальных тасков, парсинга и агентов, пока эту дыру не прикрыли, выгоднее веб-подписки OpenAI/Anthropic (через эмуляцию или прокси), чем платить им за API.
Я приехал в дом в начале мая. Май выдался холодным — таким, что в доме после зимы было жутко. Не то чтобы холодно, а как-то по-особенному промозгло. Казалось, стены не греют, а высасывают тепло из костей. Задача номер раз: срочно обогреть дом. Задача номер два: не замёрзнуть самому.
А ещё нужно было приводить в порядок территорию, начинать работы на улице, высаживать рассаду (огород — мой первый опыт в жизни, раньше я даже не знал, с какой стороны подойти к грядке). Плюс работа за компьютером, чтобы люди узнавали об этих местах. И готовить. И мыть посуду. И держать дом в порядке — я люблю чистоту, а в деревне это отдельный вид спорта.
В общем, я разрывался.
Но самое обидное — погода. В деревне ты уже не сам себе хозяин. Каждый шаг нужно сверять с прогнозом, иначе всё может пойти не так. Обработал территорию от клещей — через полчаса ливень. Прогноз не предвещал. Посеял рассаду — ударили заморозки. Трава, я даже не знал, что она растёт так быстро. Косишь сегодня — завтра уже по колено.
Через неделю активной работы на холоде я свалился. Простыл так, что едва вставал. И тут началось то, что я называю «проверкой на прочность». Ты в слабом состоянии, а тебе нужно идти колоть дрова. Потому что иначе замёрзнешь. Нужно топить печь. Потому что иначе дом не прогреется. Нужно продолжать возиться с огородом. Потому что иначе все труды пропадут.
И ты один. Никто не подстрахует, не нальёт чаю, не скажет «ложись, я сам». Это, знаете, отрезвляет.
Ирония судьбы — в самый разгар болезни под окном обнаружилось осиное гнездо. Я лежу с температурой, смотрю на него и думаю: «Или я его, или оно меня». Прочитал, как выводить ос безопасно. Вывел. Выжил.
Электрическая драма — приехал мастер, сделал модернизацию, я поставил реле напряжения. А потом начался перекос по фазам. Напряжение скакало так, что было страшно за технику — и за дом. Я вызвал мастера, целый день сидел без света. Паника оказалась ложной: для деревни это, оказывается, обычное дело. А я правильно сделал, что поставил реле.
Костровая зона — моя гордость и моя боль. Я давно хотел место у озера, где можно сидеть вечером, смотреть на огонь, на воду и никуда не спешить.
Начал с того, что притащил кирпичи. Кирпич советский, тяжёлый. Носил его в капроновом мешке на плече. В одну из ходок, ставя мешок на землю, почувствовал острую боль на плече. Посмотрел — царапина. А потом обнаружил, что за мешок зацепился тройной рыболовный крючок. Представляете? Кирпич, мешок, крючок. Ещё чуть-чуть — и я бы распорол себе плечо. До сих пор мурашки. Кирпичи дотаскал. Два дня работы с лопатой, шамотной глиной, ровнял, клал, утрамбовывал. Погода выдалась жаркая — самое то. Зона готова. Глине нужно сохнуть 72 часа без дождя.
За 16 часов до финиша, в 2 часа ночи, началась гроза. Не просто дождь — апокалипсис с молниями. Бежать под молниями укрывать её — плохая идея. Утром несколько кирпичей размыло, они отвалились. Ремонт, как вы понимаете, никто не отменял.
Но это уже совсем другая история.
Холодный циклонпришёл в конце мая. Вся рассада уже была высажена в грунт, а ночью температура падала до +3. Я метался по участку, укрывая огурцы и помидоры, как младенцев. Спасал. Что-то удалось спасти, но без потерь не обошлось.
Что я понял за этот месяц
Первое. Жизнь в деревне — это не романтика. Хотя нет, вру. Что-то романтическое в этом всём, конечно, есть. Тишина, которая звенит, закаты над озером, чай на крыльце. Но романтика — это 10%. Остальные 90% — тяжёлый, честный труд. И он того стоит.
Второе. Ты несёшь ответственность за каждый свой шаг. Ошибка или невнимательность могут стоить здоровья. Но это же и есть свобода — когда ты сам решаешь, что делать, и сам отвечаешь за последствия.
Третье. Это отличное место для мужчин. Для закалки духа, физической силы и характера. Я бы советовал каждому парню хотя бы месяц пожить вот так. Не ради экстрима, а ради понимания: «А на что я способен, когда рядом никого нет?».
Четвёртое. Теперь я понимаю, почему раньше в доме всегда были муж и жена. На жене — быт, на мужчине — выживание. Так высвобождается время и силы. Я провожу аналогию с авиацией: в кабине всегда два пилота, они страхуют друг друга. Я в деревне — один пилот. И что бы ни случилось, мне нужно довести самолёт под названием «дача» до посадки осенью.
Пятое. При многозадачности важно не бегать от одного к другому, а чётко планировать день, расставлять приоритеты. К концу второй недели я уже знал: если погода плохая — занимаюсь делами в доме или работаю за компьютером. Если хорошая — всё остальное.
Шестое. Планировал пожить зимой. Осознал, зимой один я здесь не выживу. Если подведёт здоровье — некому будет не то что чаю налить, а дом обогреть. Можно реально замёрзнуть. Поэтому зимовку я исключил. И ничего страшного в этом признании нет. Это не слабость, это знание своих границ и физических возможностей.
Седьмое. За этот месяц я узнал о себе столько, сколько не узнал за последние несколько лет. О своих возможностях, о своей выносливости, о своих страхах. А ещё я получил массу знаний и нюансов про огород, костровую зону, кирпичи, крючки, глину, ос и всё, что между ними. Всего не перечислить.
Деревня — это не побег от реальности. Это встреча с собой.
Вот такая история. Без розовых соплей, но с надеждой.
Если вы чувствуете, что город выжал, а внутри накипело — может, вам тоже стоит уехать на месяц. Не для того, чтобы «поправить здоровье» или «найти себя». А просто чтобы побыть наедине с печкой, лесом, озером и своими мыслями, а возможно и понять на что вы способны.
Или хотя бы заглянуть ко мне в гости на недельку. Я уже многому научился. Могу и печь растопить, и чай налить.
Нужно начать с самого начала. Попробую разложить все по полочкам хотя бы ради собственного рассудка.
Сколько я себя помню, моей жизнью управляло одно незыблемое правило. Его никогда не произносили вслух, не записывали, не объясняли. Это был закон, усвоенный через суровое молчание, через резкие предупреждающие взгляды отца, через саму атмосферу в доме, настолько густую, что ее можно было почувствовать кожей. Правило было простым: мы не признаем ее существования.
Она была моей матерью. Она жила в этом доме вместе с нами. Она была такой же осязаемой и настоящей, как обеденный стол, за которым мы сидели каждый вечер, или ступеньки, по которым я поднимался в свою спальню. Но для отца, а значит, и для меня, она была призраком, которого мы договорились не видеть.
Каждое утро, когда я спускался к завтраку, она уже была на кухне. Стояла у плиты в фартуке с цветочками, оборачивалась и улыбалась мне. Это всегда была грустная улыбка, не затрагивающая глаз. «Доброе утро, милый», – говорила она мягким голосом, похожим на шелест листвы.
И каждое утро я смотрел сквозь нее, уставившись на кофейник за ее спиной. Доставал миску из шкафа, насыпал хлопья и садился за стол. Отец уже сидел там, скрытый за газетой, безмолвный монолит. Она вздыхала, крошечный, сдавленный звук, и ставила между нами третью тарелку с яичницей или блинчиками. Еда всегда была приготовлена идеально и всегда была обречена остыть.
Мы завтракали в тишине, нарушаемой лишь скрежетом ложек о керамику и шорохом газетных листов. Третья тарелка стояла как памятник нашему коллективному помешательству – дымящееся, ароматное обвинение. Мать сидела на своем стуле, сложив руки на коленях, и смотрела, как мы едим, с надеждой и отчаянием на лице. Иногда она пыталась завязать разговор.
– Кажется, будет дождь, – робко замечала она. – Возьми в школу зонт.
Отец просто перелистывал страницу. Шорох газеты в тихой комнате звучал резко и пренебрежительно. Я громко и демонстративно жевал хлопья, сосредотачиваясь на хрусте, на чем угодно, лишь бы не слышать ее голос. Через некоторое время она умолкала, надежда исчезала с ее лица, уступая место привычной, глубоко укоренившейся печали.
За ужином все повторялось. Она готовила полноценный ужин, по всему дому разносились аппетитные запахи запеченной курицы или домашнего хлеба. Она накрывала на троих, раскладывала салфетки и приборы. Мы с отцом садились, и она обслуживала нас, наполняя тарелки грациозными, привычными движениями. Затем садилась сама и пыталась вовлечь нас в беседу.
– Как прошел день на работе? – спрашивала она отца.
Он лишь хмыкал, сосредоточенно нарезая мясо на аккуратные геометрические кусочки.
– А школа? У тебя ведь сегодня был важный тест? – обращалась она ко мне.
Я мямлил что-то невнятное, не отрывая глаз от тарелки и поскорее набивая рот едой, чтобы не пришлось отвечать.
Этот фарс душил. Ежедневный, изматывающий спектакль. Каждый день был репетицией и живым выступлением, где мы притворялись, что этой женщины, моей родной матери, не существует. Я рос в доме, где жили трое, но воспитывался в мире, который признавал только двоих.
Годами я просто принимал это как данность. Дети принимают самые дикие обстоятельства как норму, потому что ничего другого не знают. Солнце встает, небо голубое, мы не разговариваем с мамой. Это был просто факт. Я научился игнорировать ее, размывать ее контуры на периферии зрения. Она стала частью фона, как картина на стене, которую перестаешь замечать.
Но когда я стал старше, перешагнув порог подросткового возраста, а затем и двадцатилетия, покорность начала превращаться в нечто иное. Сначала возникло замешательство, затем – глубокое, грызущее чувство вины. Я начал по-настоящему смотреть на нее. Видел тонкие морщинки скорби у глаз. Видел, как опускаются ее плечи, когда мы ее игнорировали. Видел, как она иногда касалась спинки стула отца, проходя мимо – жажда контакта, на которую никогда не отвечали взаимностью. Я видел женщину, которая была глубоко, сокрушительно одинока, запертую в собственном доме.
Мое восприятие отца тоже изменилось. Молчаливый, стоический мужчина, в котором я когда-то видел защитника, стал казаться тираном. Его правило было странным и жестоким – расчетливый ежедневный акт эмоционального насилия. Что она сделала, чтобы заслужить такое? Изменила ему? Совершила нечто непростительное, чего я в силу возраста не помнил? Что бы это ни было, наказание казалось чудовищно непропорциональным. Это была холодная, тихая пытка, и он сделал меня своим сообщником.
Обида росла медленно, сдавливая грудную клетку. Я начал плохо спать. Лежа в кровати, я слышал тихие всхлипы из их спальни. Это был приглушенный плач человека, который старается никого не разбудить, и это разрывало мне сердце. Как отец мог лежать рядом каждую ночь, слышать это и ничего не предпринимать? Что он за человек?
Я стал видеть в его действиях уродливую форму мизогинии, проявление абсолютной власти. Он стер ее. Лишил голоса, присутствия, самого факта существования в семье, которую она создала. А я помогал ему. Каждым безмолвным завтраком, каждым проигнорированным вопросом я затягивал гайки.
Точка невозврата наступила в прошлый вторник. Был паршивый дождливый день, когда весь мир кажется серым и сырым. Я сидел в гостиной, пытаясь читать, но слова расплывались. Она вошла и встала у окна, наблюдая, как капли чертят дорожки на стекле. Она не пыталась заговорить со мной. Просто стояла и смотрела на мир, частью которого была, но к которому не могла прикоснуться.
Она начала напевать. Простую, печальную колыбельную. Мелодия казалась смутно знакомой, как полузабытый сон. К горлу подкатил комок. Я видел ее отражение в темном оконном стекле – полупрозрачная фигура на фоне качающихся от шторма деревьев. Ее плечи едва заметно дрожали. Она снова плакала, беззвучно.
Что-то во мне сломалось. Годы копившейся вины, тихого бунта и любви к этой женщине, которую мне не дозволялось знать, все это хлынуло наружу. Это было неправильно. Вся эта ситуация, вся эта жизнь была фундаментально, гротескно неправильной. Я больше не мог быть частью этого.
Я ждал. Ждал, пока машина отца скроется за поворотом – он отправился в свою еженедельную поездку в строительный магазин. Для него это был ритуал: каждый вечер вторника он проводил пару часов наедине с собой. В доме воцарилась тишина иного рода – не вынужденная, а просто пустая. Но дом не был пуст. Она была здесь.
Я нашел ее на кухне: она стояла ко мне спиной и мыла посуду после ужина. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, она должна это слышать. Во рту пересохло. Было чувство, будто я собираюсь нарушить законы физики и сама вселенная треснет, если я заговорю.
Я глубоко вздохнул.
– Мам?
Слово прозвучало чуждо. Тяжело и неуклюже.
Она замерла. Руки, погруженные в мыльную воду, застыли. Тишина, последовавшая за этим, была глубже всего, что я когда-либо испытывал в этом доме. Она длилась вечность. Медленно мать обернулась.
Ее лицо превратилось в маску недоверия. Глаза, широко раскрытые и блестящие от слез, впились в мои. Она смотрела на меня так, словно видела чудо. Губы разомкнулись, но ни звука не вылетело. Она просто смотрела, и выражение ее лица менялось от шока к сияющей, лучистой радости – настолько чистой, что на это было больно смотреть.
– Ты... ты видишь меня, – прошептала она, и голос ее пресекся от избытка чувств. Одинокая слеза прочертила дорожку по щеке. – О, мой милый мальчик. Ты наконец-то меня видишь.
Ее слова смутили меня. Они прозвучали странно, не совсем соответствуя ситуации. Я сделал шаг ближе.
– О чем ты? – мой голос тоже дрожал. – Я всегда тебя видел. Вижу каждый день.
Она нахмурилась в замешательстве, но улыбка не сходила с ее лица. Казалось, она просто не может ее отпустить.
– Но... ты никогда... никогда не смотрел на меня. Ни разу не заговорил.
– Отец, – это слово отозвалось во рту ядом. – Это все он. Он запретил мне. Это было его правило. Я... я был ребенком, я боялся. Не знал, что делать. Но я больше не ребенок. И это неправильно. То, как он поступает с тобой, – неправильно.
На ее лице отразилось понимание, а следом – тень былой печали. Она протянула руку и взяла мою ладонь. Ее кожа была холодной, удивительно холодной, словно мрамор, пролежавший в погребе. Но хватка была крепкой. Настоящей.
– Твой отец... – начала она и осеклась. Покачала головой. – Ему пришлось нелегко. Он делает то, что считает правильным. Но теперь все хорошо. Все в порядке. Пусть это будет нашим секретом, ладно? Только между нами.
Я кивнул, не в силах говорить из-за спазма в горле. Нахлынувшее облегчение было огромным – будто я всю жизнь задерживал дыхание и наконец-то мне позволили выдохнуть. Мы долго стояли так в тихой кухне, просто держась за руки. Она говорила, как сильно любит меня, как смотрела, как я расту, и как гордится тем, каким мужчиной я становлюсь. Расспрашивала об учебе, друзьях, моей жизни. Это был поток вопросов – годы невысказанной любви и любопытства выплескивались из нее.
Мы проговорили до тех пор, пока не услышали звук отцовской машины на гравии. Нас охватила внезапная паника. Она в последний раз сжала мою руку, заговорщицки улыбнувшись. «Наш секрет», – прошептала она и вернулась к раковине, продолжая мыть посуду как ни в чем не бывало.
Я выскочил из кухни и добежал до своей комнаты как раз в тот момент, когда открылась входная дверь. Остаток вечера прошел в привычной удушающей тишине, но теперь все ощущалось иначе. Тишина была заряжена нашей тайной. Когда она смотрела на меня через обеденный стол, в ее глазах светился новый огонек. Общее знание. Впервые в жизни я почувствовал, что в этом доме у меня есть союзник.
Следующие несколько дней мы продолжали наши тайные беседы. Стоило отцу уйти, мы заговаривали. Я узнал о ее любимых книгах, музыке, о местах, в которых она мечтала побывать. Она была яркой, умной и веселой. Она была цельным человеком – человеком, которого отец пытался похоронить, и с каждым нашим словом я чувствовал, что помогаю ей выбраться из могилы, которую он для нее вырыл.
Моя злость на него росла с каждым днем. Он был монстром. Тихим, методичным монстром, укравшим у меня мать. Я начал раздумывать, что делать. Объясниться с ним? Просто забрать ее и уехать? Во мне проснулся яростный защитный инстинкт, которого я раньше не знал. Я больше не позволю ему причинять ей боль.
А потом настало вчерашнее утро.
Я проснулся, и в доме стояла тишина. Слишком глубокая. Не пахло кофе, не доносилось бормотание утренних новостей из отцовского радио на кухне. Я какое-то время лежал, прислушиваясь, но тишина растягивалась, становясь неестественной, пугающей.
Наконец я встал и спустился вниз. Кухня была пуста. Кофейник был холодным. Газета так и лежала на пороге. По спине пробежал холодок тревоги. Я проверил весь первый этаж. Никого.
Я поднялся наверх и постучал в их спальню. Тишина. Я толкнул дверь. Комната была пуста. Постель аккуратно заправлена. Секция шкафа со стороны отца была открыта – его одежда висела привычными безупречными рядами. Ее сторона выглядела так же. Все было на своих местах, но их отсутствие казалось вопящей пустотой.
Началась паника. Я заглянул в гараж – его машины не было. Первой мыслью было, что он уехал на работу пораньше. Но он никогда так не делал, не предупредив меня. И где была она? Он увез ее куда-то? От этой мысли меня пронзил страх. Неужели он узнал о нашем секрете?
Весь день я провел в состоянии нарастающей тревоги. Десятки раз звонил отцу на мобильный – каждый раз попадал на автоответчик. Звонил в офис. Секретарь сказала, что он не явился, чего раньше никогда не случалось. Я не знал, кому звонить насчет нее. У нее не было мобильного. У нее не было друзей, о которых я бы знал. Весь ее мир ограничивался стенами нашего дома.
К вечеру я совсем обезумел. Мерил шагами пустые комнаты, и тишина дома давила на меня. Неужели он причинил ей боль? Увез ее, чтобы наказать – ее или меня? В голове крутились самые мрачные сценарии. Нужно было что-то предпринять. Найти хоть какую-то зацепку, что угодно, что укажет, куда они делись.
Поиски привели меня обратно в их спальню. Я чувствовал себя осквернителем, копаясь в их вещах, но отчаяние было сильнее. Я перерыл ящики, заглянул под кровать, обшарил шкаф. Пусто. Обычная комната, неестественно прибранная и безликая.
И тут я заметил его. На полу в шкафу отца, за рядами обуви, стоял небольшой деревянный сундучок. Раньше я его никогда не видел. Замок был открыт. Руки задрожали, когда я поднял крышку.
Внутри лежали дневники. Целая стопка одинаковых черных блокнотов в кожаном переплете. Такие отец обычно использовал для работы. Я достал тот, что лежал сверху. Страницы были заполнены его аккуратным, точным почерком. Первая запись датировалась пятнадцатью годами ранее.
Я сел на край кровати, все еще хранившей едва уловимый аромат его одеколона, и начал читать.
12 октября
Прошел год. Год с момента аварии. В доме так пусто, словно это выпотрошенная скорлупа. Я смотрю на сына и вижу ее глаза, и боль настолько свежа, будто все случилось вчера. Ему всего три, он слишком мал, чтобы понять. Он просто просит «маму». Как объяснить трехлетнему ребенку, что она никогда не вернется? В полицейском отчете это назвали нелепой случайностью. Оборванный провод во время шторма. Оказалась не в то время не в том месте. Но это не кажется случайностью. Это кажется кражей. Мир украл ее у нас.
Кровь застыла у меня в жилах. Я перечитал запись еще раз, потом в третий. Авария? Она умерла? Нет. Это невозможно. Я же только вчера с ней разговаривал. Я держал ее за руку. Это ошибка. Другой дневник. Что-то еще. Но это был его почерк, его комната. Я продолжил читать, чувствуя, как в животе сворачивается тугой узел страха.
3 мая (два года спустя)
Он снова сделал это сегодня. Играл в гостиной с кубиками, вдруг замер и показал в сторону кухни. Сказал: «Мама печет печенье». Я зашел туда, конечно. Кухня была пуста. Я сказал ему, что мама на небесах, как мы и учили. Он просто покачал головой. «Нет, она вон там», – и описал ее. Описал желтое платье, в котором ее похоронили. Я почувствовал, как по мне разливается холод, не имеющий отношения к температуре в комнате. Ему пять. Его воображение разыгралось. Вот и все.
28 мая
Это не воображение. Теперь он говорит с ней каждый день. Я начал видеть… проблески. Движение на периферии зрения, когда он говорит, что она проходит мимо. Тонкий аромат ее духов в комнате, из которой она якобы только что вышла. Сегодня утром я был в холле, а он у себя в комнате о чем-то болтал. Я спросил, с кем он разговаривает. «С мамой, – ответил он, – она поет мне песню». И тут я услышал это. Тихо, через дверь. Колыбельная. Та самая, которую она ему пела. Меня чуть не вырвало.
15 июня
Сегодня я и оно столкнулись лицом к лицу. Сын сидел на диване и разговаривал с пустотой рядом с собой. Я встал в дверях и произнес ее имя. Спросил, чего она хочет. Сын посмотрел на меня, его глаза были полны ужаса. Воздух в комнате стал тяжелым. Ледяным. Давление навалилось на барабанные перепонки. Я почувствовал злобу, чистую ненависть, направленную на меня. Оно выглядело как она. Звучало как она. Но когда я заставил себя посмотреть прямо туда, куда глядел сын, я увидел это. Всего на секунду. Ее очертания были там, но глаза… глаза были черными провалами. Пустыми, древними и неправильными. Эта тварь – не моя жена. Моя жена ушла. Это что-то другое, паразит, поселившийся в памяти о ней.
Дыхание перехватило. Накатила тошнота. Это безумие. Он был безумен. Он сошел с ума от горя. Должно быть, так оно и было.
1 июля
Я перепробовал все. Священники, медиумы, исследователи паранормального. Они либо считают меня сумасшедшим, либо уходят из дома бледные и трясущиеся, говоря, что не могут помочь. Один сказал, что это мимик. Тень. Сказал, что оно тянется к горю, к энергии моего сына, и, похоже, никогда нас не оставит, даже если мы уедем, оно последует за нами. Он сказал, что самое худшее, что мы можем сделать – дать ему то, чего оно хочет. Признание. Внимание – это пища. Признание – это сила. Если мы будем кормить его, оно станет сильнее. Оно вцепится в него. Оно сожрет его.
Поэтому у меня есть план. Ужасный, жестокий план. Он заставит сына ненавидеть меня. Сделает меня монстром в его глазах. Но это единственный способ, который я вижу, чтобы защитить его. Мы должны морить эту тварь голодом. Мы должны притворяться, что ее нет. Отрезать источник питания. Мы не будем смотреть на это. Не будем говорить с этим. Не будем признавать существование этого. Мы будем жить в одном доме с призраком и притворяться, что мы одни. Да простит меня Бог за то, что я собираюсь сделать с собственным ребенком.
Дневник выпал из моих рук и мягко шлепнулся на ковер. Комната вращалась. Каждое воспоминание детства, каждый безмолвный ужин, каждый резкий взгляд отца – все это перестроилось в моей голове в новую, кошмарную картину.
Я лихорадочно схватил последний дневник, за этот год. Руки дрожали так сильно, что я едва мог переворачивать страницы. Нашел запись за прошлую неделю.
Вторник
Он заговорил с этой тварью сегодня. Я знал, что это случится. Видел, как он смотрит на это в последнее время. Вину в его глазах. Он считает меня злодеем. Полагаю, так оно и есть. Я лучше буду знать, что он ненавидит меня, но находится в безопасности, чем что он любит меня, но потерян навсегда. Но теперь он нарушил правило. Он открыл дверь. Когда я пришел домой, воздух в доме был другим. Более густым. Заряженным. И оно… она… оно выглядело сильнее. Более осязаемым. Печаль в ее глазах сменилась чем-то другим. Триумфом.
Я должен покончить с этим. Тот старик, который назвал это мимиком, предложил мне последний шанс. Крайнюю меру. Сказал, что если оно когда-нибудь прочно закрепится здесь, насытится достаточно, чтобы полностью закрепиться здесь, существует ритуал. Способ связать это. Но потребуется жертва. Обмен. Якорь за якорь. Он сказал, что это, вероятно, убьет меня. Но какой жизнью я жил? Тюремщик в собственном доме. Ненавидимый родным сыном. Если такова цена его свободы, я ее заплачу.
Он снова говорит с этим. Я слышу, как они шепчутся на кухне. Я люблю тебя, сынок. Надеюсь, однажды ты поймешь. Надеюсь, ты меня простишь.
Это была последняя запись.
Значит, его исчезновение, пропавшая машина... Он уехал проводить ритуал. Принести себя в жертву. Спасти меня от того существа, которое, по его словам, приняло облик моей матери.
Кровь заледенела в жилах. Я вспомнил ее руку в своей. Такая холодная кожа. Вспомнил ее слова: «Ты наконец-то меня видишь», – словно это было наградой, которую она заслужила. Вспомнил ее торжествующие глаза за ужином.
И тут я это услышал.
Тихий, вкрадчивый звук из-под лестницы. Напевание. Та самая странно знакомая мелодия, которую она мурлыкала себе под нос у окна.
В холле внизу скрипнула половица. Затем еще одна.
Я сорвался с кровати, тело действовало на одних инстинктах, и запер дверь спальни на замок. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине. Я попятился от двери, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Взгляд метался по комнате в поисках выхода, которого не было.
Теперь ее шаги послышались на лестнице. Медленные, тяжелые. Совсем не та легкая, почти бесшумная походка, к которой я привык. У этих шагов был вес. Была плоть. Она стала сильнее. Я сам сделал ее сильнее.
Напевание оборвалось прямо за дверью.
– Милый?
Ее голос. Голос моей матери, но другой. Он был пропитан густой, приторной сладостью, от которой кожа пошла мурашками.
– Ты там? Я так волновалась. Проснулась, а в доме никого.
Я прижался к дальней стене, зажимая рот рукой, чтобы заглушить собственное прерывистое дыхание.
– Я поговорила с твоим отцом, – позвала она через дверь. Звук был настолько четким, будто она стояла вплотную ко мне. – По телефону. Он очень извиняется, родной. За все. Он все объяснил. Признал, что был неправ, когда разлучал нас.
Мой мозг вопил: «Лгунья! Лгунья! Его нет. Ты знаешь, что его нет».
– Он сказал, что ему нужно всего пару дней, чтобы прийти в себя, – продолжал медовый голос. – Но он дал нам свое благословение. Он хочет, чтобы мы наконец-то побыли вдвоем. Только ты и я. Разве это не чудесно?
Тишина. Я затаил дыхание, молясь, чтобы она решила, что меня здесь нет, чтобы она просто ушла.
– Я знаю, что ты там, золотко. Я тебя чувствую, – проворковала она. – Ну же, открой дверь. Я приготовлю тебе блинчики. Совсем как раньше.
Она никогда не готовила мне блинчики.
– Пожалуйста, сынок. Не отгораживайся от меня снова. Не после того, как ты наконец впустил меня. Теперь все будет хорошо. Я здесь. Я позабочусь о тебе. Мы станем настоящей семьей.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Последовала пауза в несколько мучительных ударов сердца. Затем – новый звук. Тихий металлический скрежет. Дверная ручка дернулась. Сначала медленно, потом сильнее. Щелчок. Дребезжание. Щелчок.
Дыхание перехватило. Оно пыталось войти. Оно физически пыталось добраться до меня. Я пятился, пока плечи не уперлись в холодную стену; глаза не отрывались от дрожащей латунной ручки. Дерево вокруг замка застонало под напором.
Телефон был в моем кармане. Его вес стал внезапным, отчаянным утешением. Ладони вспотели, когда я судорожно вытаскивал его. Большой палец завис над кнопкой экстренного вызова. Что я мог сказать? «В моем доме женщина, которая выглядит и звучит как моя мать, но в дневниках отца сказано, что она умерла пятнадцать лет назад, и эта тварь – мимик, питающийся вниманием?» Они пришлют санитаров со смирительной рубашкой, а не патрульных с оружием.
Дребезжание прекратилось.
На миг все замерло. Глубокая, ужасающая тишина. А затем началось нечто новое. Тихое, ритмичное царапанье с той стороны двери. Будто длинные ногти медленно, методично тащат по волокнам дерева. Скреееееб. Скреееееб. Снова и снова. Звук терпеливый и собственнический.
Все, хватит. Мне было плевать, насколько безумно я прозвучу. Я нажал кнопку вызова.
Спокойный голос ответил:
– 9-1-1, что у вас случилось?
Я прикрыл динамик ладонью, голос сорвался на сдавленный, прерывистый шепот:
– В мой дом... в мой дом забрался посторонний. Я заперся в спальне. Наверху.
– Можете описать его, сэр? – спросила диспетчер, ее голос был идеально ровным.
Царапанье продолжалось – зловещий контраст с ее профессиональным спокойствием.
– Я... я не могу. Я его не видел. Только слышу. Оно прямо за моей дверью. Пожалуйста, поторопитесь.
На той стороне последовала секундная заминка.
– Наряд уже в пути, сэр. Вы можете оставаться на линии?
– Нет, – прошептал я, не сводя глаз с двери. – Мне нельзя шуметь.
Я прервал звонок прежде, чем она успела возразить.
Царапанье прекратилось в ту же секунду, когда связь оборвалась. Будто оно услышало. Будто знало. Вернувшаяся тишина была еще более тяжелой и угрожающей, чем прежде. Оно ждет. Оно знает, что я позвал на помощь. Знает, что его время может быть ограничено. Или, возможно, оно просто наслаждается моментом.
Я заперт в этой комнате. Я вызвал полицию, но не знаю, смогут ли они хоть что-то сделать. Не знаю, что они обнаружат, когда приедут. А вдруг к их появлению оно просто исчезнет? Они найдут дневники отца, увидят, в каком я состоянии, и решат, что я просто сошел с ума.
Но мне остается только ждать. Я записываю это, набираю текст на телефоне так быстро, как только могу. Мне нужно, чтобы кто-то знал правду. Чтобы вы знали, что произошло на самом деле – на случай, если они мне не поверят.
Или если со мной случится что-то плохое до их приезда.
На улице еще стояла темень, когда я натянул сапоги и вышел на крыльцо. Муни замолчала и теперь просто лежала, совершенно измотанная. Земля почти просохла, если не считать грязных следов, которые я, должно быть, оставил вчера.
Отец вышел, поправляя подтяжки и нахлобучивая поношенную кепку. Увидев меня, он удивленно поднял бровь.
– Готов? – я чуть не выпрыгивал из штанов от нетерпения.
– Ты идешь со мной?
Меня кольнуло раздражение.
– Ну да? А как иначе? Я же все это нашел.
Отец лишь пожал плечами, сел в пикап и завел мотор. Я подхватил ведро с зайцем, закинул в кузов и запрыгнул в кабину, накинув на колени обглоданный мышами ремень безопасности.
Когда мы разворачивались на подъездной дорожке, я кое-что заметил. Те грязные следы... они огибали весь дом. И, что странно, вели прямиком к моему окну. Я не помнил, чтобы проходил там вчера днем.
Отец проехал по ухабистому пастбищу сколько смог, но когда под колесами снова начала чавкать грязь, он не захотел рисковать и велел идти пешком. Со вчерашнего дня топь раздалась еще шире. Пастбище за одну ночь каким-то образом превратилось в липкое болото.
Муни в этот раз за нами не пошла, то ли выдохлась вконец, то ли просто чуяла недоброе.
Мы месили грязь в полном молчании. Жижа доходила почти до краев голенищ сапогов. Никогда не видел ничего подобного.
Когда мы подошли к холму, я заметил кое-что новое. На фоне неба над гребнем возвышалось нечто странное – будто звезда на дьявольской елке. Отец прищурился, но с нашего места было не разобрать, что это.
Я вытер пот со лба. Черная грязь была горячей, словно впитала в себя все вчерашнее солнце, оставив нам только тучи. На востоке занимался рассвет, но небо не окрасилось, только чернота переходила в серость.
Мы обогнули холм и вышли к куче. Я чуть не врезался в отца – он замер как вкопанный. Я выглянул из-за его плеча, и сердце ушло в пятки. Не знаю, почему я надеялся, что там не будет ничего нового.
Это было ужасно. Еще одно животное. На этот раз тушу водрузили на самый верх, даже не пытались спрятать. Наоборот, выставили напоказ. Зачем еще было так ее усаживать?
Это оказалась овца из нашего стада, с нашей биркой. Бедная старушка H32. Три весны назад я помогал принимать ее первого ягненка. Теперь с ней обошлись как с тряпичной куклой: усадили в человеческой позе, скрестив ноги. Голова свесилась вперед, а горло вскрыто от уха до уха. Ее убили и выставили на нашей собственной земле ради какой-то извращенной шутки.
Я почти слышал, как колотится сердце отца. Он был в ярости.
А этот человек никогда не выходил из себя.
Я посмотрел на север, туда, где вчера видел того парня. Он вернулся. Стоял, привалившись к деревянному столбу изгороди. И на этот раз был не один.
Рядом с ним обнаружились женщина и еще один мужчина. С теми же скорбными бровями и широкими желтыми оскалами они наблюдали за моим отцом, который, открыв рот, не мог оторвать взгляда от своей овцы.
Они не разговаривали друг с другом. И почти не моргали. Просто сверлили отца взглядом, словно всю ночь ждали здесь этой секунды – увидеть его реакцию.
Я дернул его за край рубашки и прошептал.
– Это он. Вон тот, у забора.
Отец резко обернулся в их сторону и шумно, прерывисто выдохнул.
– Стой на месте, – он ткнул в мою сторону перепачканным грязью пальцем, и зашагал на север. К ним. Я затаил дыхание и в сотый раз пожалел, что отец оставил карабин в пикапе. Эти люди не были обычными.
Отцу потребовалось время, чтобы добраться до ограды. Он остановился в нескольких шагах от группы. Я понял, что они говорят, но слов было не разобрать. Отец яростно жестикулировал, а потом ткнул пальцем в сторону кучи, где стоял я, выкрикивая что-то невнятное.
Мужчина за забором продолжал улыбаться, игриво склонив голову набок, будто ему ни капли не было стыдно. Он что-то ответил – губы шевельнулись лишь на миг, прежде чем снова растянуться в оскале.
Они замерли так на секунду – ни движений, ни слов. Это мгновение показалось вечностью. Я наконец смог выдохнуть, когда отец развернулся и зашагал обратно ко мне с таким видом, будто, так или иначе, проблема решена.
Все это было настолько странным, что казалось нереальным. Мужчины и женщина остались у забора, словно им некуда было идти.
Когда отец подошел, я засыпал его вопросами.
– Что ты сказал? А они? Это они убили овцу? Кто они такие?
Отец не ответил ни на один. Он прошел мимо, и я увидел, что его кулаки сжаты до белизны. Он больше не выглядел сердитым – это было нечто большее. Он казался вне себя от ярости, доведенным до предела.
– Уезжаем. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Слышишь?! – его голос дрожал. Я быстро опрокинул ведро, вытряхнув зайца обратно в кучу, и поспешил за отцом к грузовику.
Он высадил меня у дома, но одного оставлять не захотел. Разбудил мать и велел ей забрать меня с собой в город на весь день. Она ничего не понимала. Впрочем, как и я.
Отец уехал работать, и мне пришлось весь день терпеть недовольство матери. Она была не в восторге от того, что я таскаюсь за ней хвостом, но я рассудил, что это все же лучше, чем сидеть дома и изводить себя мыслями о новых «соседях» с севера.
Вечером по дороге домой я заметил, что надвигается шторм. Погода в этом году била все рекорды по странности. Мать ворчала, что это из-за климата, но отца это не волновало. Тучи на западе обещали дождь, а дождь – это жизнь для нашей земли.
Уже на подъезде к ферме я увидел, что ливень идет буквально в миле от нас. Темно-синий каскад воды, в котором мы так нуждались, упорно отказывался падать на наши поля.
– Похоже, мы опять не с той стороны, – пробормотала мать.
Мы поужинали под сериал Have Gun – Will Travel. Погода вскоре прояснилась, будто шторм возник лишь для того, чтобы полить одно конкретное пятно на карте. Ни облаков, ни даже ветра. Только горячий неподвижный воздух и зловещая, абсолютная тишина.
Пикап загрохотал на подъездной дорожке. Отец вернулся, но в тот вечер я не стал его расспрашивать. Он был тише обычного, и я гадал, расскажет ли он матери о случившемся.
В конце концов он заговорил, но дождался, пока я уйду в свою комнату, что только распалило мое любопытство. Я сделал вид, что мне все равно, но дверь оставил приоткрытой на щелочку.
Услышав начало их разговора, я округлил глаза. Затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.
Отец спросил мать, не знает ли она о новых фермерах на севере и не приходил ли кто к дому. Она ответила «нет», и повисла пауза. Голос отца звучал глухо, будто он осознал что-то пугающее. Я не расслышал все, но понял: он рассказал ей о утренней встрече и о том, что эти люди – большая проблема.
– Ну? И что они сказали? – спросила мать. Я подался вперед. Сердце пропустило удар от предвкушения.
– Я спросил их, что они творят и зачем подбрасывают падаль на нашу землю, – произнес отец. – Он просто ответил, что у нас прекрасная земля... – Он замолчал. Я нахмурился в замешательстве.
– И это все? – в голосе матери не было заинтересованности.
– И еще... что у меня прекрасная семья.
Наступила тишина.
По спине пробежал холодок. Я запутался еще сильнее, чем прежде.
Той ночью я оставил окно открытым лишь на узкую щелочку. Я обливался потом от жары, но открыть его шире было слишком страшно. Я то засыпал, то просыпался от кошмаров: гигантские волки, липкая грязь и эти проклятые улыбки за забором. Если подумать, возможно во всем виновата жара.
Муни долго лаяла, но к полуночи затихла. Наступила мертвая тишина. Даже насекомые смолкли. Казалось, я наконец-то смогу проспать до утра и забыть про кучу падали, про фриков на севере и все это безумие. Но такой роскоши мне не полагалось.
Около трех часов ночи, когда я был на грани сна, случилось это.
Ужасающий вопль. Он пронесся над прерией – гортанный, раздирающий душу крик, от которого я подскочил на кровати. Я уставился в окно, гадая, не сон ли это, не игры ли воспаленного от жары разума.
Я прислушался, ожидая продолжения. Ничего. Ни звука, ни дуновения ветра.
Я не мог просто так это оставить. Не после всего, что было. Я выскользнул из постели и прокрался в гостиную, где отец обычно спал в кресле. Он громко храпел, погруженный в глубокий сон, но мне нужно было подтверждение, что я не сошел с ума.
Я потряс его за руку.
– Пап... – прошептал я. Он не шелохнулся. Я тряхнул сильнее, так что кресло качнулось.
– Пап, ты слышал? – повторил я. Он застонал.
– Что такое... – пробормотал он сквозь сон.
– Ты слышал шум на улице? Похоже на крик.
Я сглотнул, не сводя глаз с открытого окна, в которое лился ровный голубой свет луны.
– Это пумы... – ответил он и снова затих.
– Ты уверен? – переспросил я, но ответа не дождался. Храп возобновился мгновенно. Отец не проснулся бы, даже если бы я затрубил в паровозный гудок ему в самое ухо, так что я сдался и поплелся в свою комнату.
Наверное, это и правда была пума. В конце концов, у них как раз был сезон спаривания. Смущало только одно: всего один вскрик. Обычно эти кошки кричат снова и снова. А может, просто воображение разыгралось.
Я весь взмок от пота. Нервы сдавали. Должно быть, так оно и было. В итоге я решился распахнуть окно настежь в надежде поймать хоть каплю ночной прохлады.
И мне, наконец, удалось уснуть.
***
Следующий день прошел как обычно: я прибрался в доме, собрал яйца, покормил скотину, потрепал Муни по холке и стал ждать родителей. Вот только мать так и не приехала.
Я прождал весь вечер, и в душу закралась тревога.
Зашел в ее спальню – поискать записку или хоть что-то, объясняющее задержку. Вместо этого я обнаружил, что ее шкаф почти пуст. Исчезла любимая подушка и даже зубная щетка.
Я стоял как громом пораженный, пытаясь осознать увиденное. Она собралась в поездку? Хотела устроить сюрприз и сегодня расскажет?
Я по-детски наивно уселся на ее кровать, ожидая, что она вот-вот войдет и все объяснит. Ждал, когда свет фар разрежет сумерки на подъездной дорожке. Но в доме стояла тишина.
Как только отец переступил порог, я обрушил на него лавину слов, в панике спрашивая, не говорил ли он с ней.
Он лишь бросил:
– Ты же знаешь, твоя мать давно не была здесь счастлива, – и добавил пару вялых догадок о том, куда она могла уехать и через сколько дней позвонит.
Она так и не позвонила.
Конечно, я ждал, что рано или поздно она уйдет, но не думал, что это случится так внезапно и без единого слова на прощание.
О людях за забором отец больше не заговаривал. Он просто начал каждое утро объезжать северную границу наших угодий на вездеходе. Потом купил мне собственную винтовку, я решил, что теперь мы будем бдительнее охранять землю. Проследим, чтобы они не таскали наших овец и больше не смели нарушать границы. Я часто думал о тех людях: торчат ли они все еще у забора, осмелятся ли зайти к нам снова и когда это кончится.
Странная погода и не думала меняться. Стало только хуже. Несмотря на то что прямо к северу от нас щедро лили дожди, наша земля сохла и превращалась в пустыню. У отца ничего не всходило, а овцы стали все чаще скидывать ягнят. Куры перестали нестись. Даже сухая степная трава не выдержала и рассыпалась в пыль.
Я не переставал гадать о новых соседях. Прошло несколько месяцев, любопытство стало невыносимым, и я тайком прокрался к куче падали. Знал, что если отец поймает – мне конец, но я должен был увидеть.
Грязи стало гораздо меньше, что ожидаемо, но поразило другое: кости, гнилая плоть, остатки высохших шкур – все, что должно было там быть, исчезло. Словно все это просто всосалось в землю, пока не было сожрано без остатка. Ни звука, ни намека на то, что здесь было раньше.
А за забором творилась какая-то космическая несправедливость. Это было настолько дико, что мне хотелось одновременно и смеяться, и плакать.
Трава там была живой, сочно-зеленой. Ряды высокой густой кукурузы и ярко-золотистой люцерны укрывали их землю, словно джунгли.
Вдалеке я увидел дом – новенький, ослепительно белый, с красивыми клумбами перед входом.
Я подошел к самой проволочной изгороди, за которой теперь никто не следил. Оттуда доносился сладкий запах влажной, богатой черноземом почвы.
И тут он вышел на крыльцо – в щегольских сапогах и ковбойской шляпе. Тот человек стоял на своей веранде, обозревая владения, как гордый часовой. Но больше всего мой разум поразило полное отсутствие техники или рабочих. Ни сеялок, ни опрыскивателей, ни культиваторов. Словно все это выросло само по себе, по какому-то тайному велению.
Каким-то образом он заметил меня или почувствовал мой взгляд. Повернулся в мою сторону – его оскал был виден даже за милю. Поднял руку и начал махать.
Я не помахал в ответ.
С тех пор за весь год у нас было от силы пять недель дождя. Земля теперь почти бесполезна. Пыльные бури поднимают в воздух высохшую почву, а почти половина нашего стада передохла от пневмонии.
Но когда ветер дует с севера, я чувствую запах их дождя. Он приносит с собой тот самый сладковатый аромат, от которого меня теперь выворачивает наизнанку.
Я до сих пор не знаю, кто эти люди и люди ли они вообще. Я потерял надежду когда-либо снова увидеть мать. Думаю, тот крик посреди ночи принадлежал ей.
Не знаю. А кому-нибудь из вас доводилось слышать, чтобы пума кричала всего один раз?
Привет вомбат! На неделе была на игре, тематика рок, дресс код соответствующий. За 2 дня до игры решила пойти в кастомной футболке. Было несколько идей, но слишком мало времени.
В своих мыслях, кого именно рисовать, ожидая маршрутку, услышала песню уличного музыканта "звезда по имени солнце" В. Цой. Прекрасно, маршрутка приехала, а заходить я не хочу! Хочу дослушать. Сомнений не осталось. Спасибо друг, за вдохновение!
Работа в кайф! Но в бешенном темпе. Без эскиза, воплощение в процессе
P. S. Желание сделать роспись КиШ, полноценную, детализированную, без спешки, осталось, пора закрыть уже этот гештальт
Серия предлагает захватывающую альтернативную версию всей человеческой истории сквозь призму «магического заговора». С древнейших времён (ещё до нашей эры) небольшая группа могущественных фигур — архонтов — тайно влияет на ключевые события, личности и повороты истории человечества. Они используют древние артефакты в форме карт (вдохновлённых Таро), позволяющие видеть возможные варианты будущего и мягко направлять их в нужную сторону через механизм «ретро-синхронистичности» (идея, отсылающая к концепции синхронистичности Карла Густава Юнга).Комикс переосмысливает множество известных исторических эпизодов, загадок и катастроф, показывая их как результат скрытой борьбы сил, действующих за кулисами. Это эпическая сага о власти, манипуляциях и вечном противостоянии, где «официальная» история — лишь видимая верхушка айсберга. Атмосфера сочетает конспирологию, мистику, приключения и драму.
В пятницу было солнечно, и я не придал этому значения. Было полшестого, я только вернулся с работы. Увидев открытую дверь, решил, что она просто выгружает что-то из машины. Зашел к себе и занялся привычными делами: сбегал на пробежку, приготовил ужин для нас с женой.
Тревога закралась лишь вечером, когда я вывел собаку на последнюю прогулку. Стояли навигационные сумерки – мое любимое время для прогулок, когда горизонт еще виден, но мир уже погружается в ночной покой. Бэйли радостно прыгала вокруг, пока я затягивал на ней шлейку, и мы вышли в прохладную ночь. Спустя пару секунд я поднял взгляд: дверь дома напротив все еще была открыта. Странно и то, что при стоящей на дорожке машине в окнах не горело ни огонька – внутри царила кромешная тьма.
Я перешел улицу. Мою соседку зовут Изабель, ей чуть за двадцать. Милая девушка, хотя друзьями нас не назовешь: весь наш контакт сводится к обмену лимонов с моего дерева на ее инжир. И все же вид распахнутой двери внушал беспокойство. Вдруг ей стало плохо и она лежит без сознания прямо на пороге?
Едва я ступил на ее участок, поводок натянулся. Бэйли уселась на землю и наотрез отказалась двигаться дальше, несмотря на уговоры. Уши торчком, взгляд прикован к дому – будто ждет чего-то. Она не рычала, но эта настороженность и нежелание подходить ближе передались и мне. Я решил окликнуть хозяйку, не пересекая порога.
– Изабель? Это Брайан из дома напротив. Ты меня слышишь?
В ответ – тишина. Я уже собирался бросить поводок и подняться по ступеням, когда из темноты донесся голос.
– Привет, Брайан. – Она один раз кашлянула и прочистила горло. – Прости, я тут ужинаю. Что-то случилось?
Я с облегчением выдохнул.
– Да нет, просто увидел, что дверь открыта. Решил убедиться, что все в порядке.
Снова затяжная пауза. Она явно была совсем рядом, раз мы могли так спокойно разговаривать, так к чему эта заминка?
– Изабель?
– Ой, как мило с твоей стороны! Да, я знаю про дверь. Просто сегодня такая жара, захотелось впустить немного прохлады. Скоро закрою.
– Конечно. Доброй ночи!
– И тебе!
Я потянул Бэйли за собой, мы закончили прогулку, и я лег спать, довольный, что с соседкой все хорошо.
Суббота выдалась ленивой. Проснулся в десять, съел завтрак, который приготовила Элис, а затем провел некоторое время на заднем дворе с ней и Бейли. К трем часам небо затянуло, и дождь загнал нас обратно в дом. Жена ушла болтать по телефону с сестрой, живущей на окраине нашего района, а я устроился в гостиной перед телевизором. Но стоило бросить взгляд в окно, как я замер: дверь Изабель снова была открыта.
Снова? Или ее так и не закрывали?
Я подошел вплотную к стеклу. Дождь усилился, серые тучи превратили день в подобие ночи. Но в доме напротив по-прежнему не горел свет. Проем казался не входом в жилье, а черным прямоугольником, нарисованным на стене. Бэйли лежала на диване и тоже не сводила глаз с окна. Прижав уши, она коротко взглянула на меня и снова уставилась наружу. Трудно было понять: просто ли она наблюдает за улицей или тоже чувствует неладное.
В комнату вошла Элис. Она уже закончила разговор и встретила меня странной, нервной улыбкой.
– Ну и разговор выдался, – произнесла она, садясь рядом с собакой.
– Что-то не так?
– Даже не знаю... Клара видела женщину, которая заглядывала к ней в окна несколько ночей назад.
– Что?
– Жутко, правда? И она не одна такая. Говорит, на ее стороне города уже несколько человек жаловались на то же самое. Вроде ничего не украли и никто не пострадал, но все равно не по себе. Давай сегодня получше запрем все двери.
Я невольно подумал о соседке. Спросил жену, как выглядит эта женщина. Изабель недавно тяжело рассталась с парнем, и хотя связь между ней и таинственной незнакомкой казалась притянутой за уши, кто знает? Горе толкает людей на безумства.
Элис помедлила.
– Ну, ты же знаешь Клару. Она вечно все драматизирует и верит в мистику. Вечно сочинит чего-нибудь.
– К чему ты клонишь?
– К тому, что не стоит принимать ее слова за чистую монету.
Но когда она пересказала описание той женщины, по моей спине пробежал холодок. Клара утверждала, что та была высокой и такой истощенной, что сначала ее приняли за мужчину. Кожа будто слишком туго обтягивала лицо, а глаза сидели неестественно глубоко в глазницах. Заметив, что ее обнаружили, женщина широко улыбнулась и скрылась в ночи.
И улыбка оказалась слишком зубастой.
Я промолчал, не зная, как реагировать на эти бредни.
– Дорогая, а утром у Изабель дверь была открыта?
Жена задумалась, поглаживая Бэйли.
– Кажется, да.
Решив, что стоит хотя бы предупредить Изабель, я накинул дождевик и вышел на улицу, осторожно ступая по мокрой подъездной дорожке. Едва спустился к тротуару, как за спиной раздался неистовый лай. Обернувшись, я увидел в окне Бэйли: она уперлась лапами в подоконник и скулила, переходя на рык, впрочем, шум дождя заглушал звуки. Элис пыталась ее успокоить, вопросительно глядя на меня. Я лишь пожал плечами и перешел дорогу.
Остановившись у крыльца, я прислушался. Внутри кто-то был, но звуки доносились странные – какой-то сочный, влажный хруст, будто что-то рвали на куски. В доме стояла все та же непроглядная темень. Из глубины раздался голос:
– Брайан?
– Привет еще раз, – ответил я, лишь потом удивившись, как она поняла, что это я. – Извини за беспокойство, я хотел кое-что сказать. Можешь выйти на минутку?
– Брайан, – повторила она почти с упреком. – Сейчас не вовремя. Ты вечно ловишь меня прямо за едой.
– Это не займет много времени, – попытался я настоять. Ответа не последовало, и я поднялся на пару ступеней. – Изабель, тут в округе видели подозрительных людей. Я знаю, тебе нравится сквозняк, но лучше бы сегодня закрыть дверь.
– Ой, а мне так удобно здесь, на диване... Может, ты сам... закроешь дверь?
На диване? Она же только что сказала, что ест. К тому же голос звучал так отчетливо, будто она стояла всего в паре шагов от меня. Может, она прячется за дверью?
Я преодолел оставшиеся ступени, пытаясь воскресить в памяти планировку дома, я был внутри всего пару раз. Помнил, что сразу слева от входа гостиная, где, скорее всего, и сидела Изабель. А еще прямо у двери должен быть выключатель.
Черт с ним. Зайду на секунду, поздороваюсь и сам закрою эту проклятую дверь.
Мне жизненно необходимо было ее увидеть, а не просто слышать голос.
Я оглянулся на свой дом. Бэйли продолжала неистово лаять, и это действовало на нервы, но вид Элис, наблюдавшей из окна, немного успокаивал.
«Это просто дом, – твердил я себе. – Обычный дом, в котором сидит обычная соседка».
Сделав глубокий вдох, я замер на пороге. Поразительно, но даже вплотную нутро дома оставалось непроницаемо черным. Я протянул руку внутрь, и она исчезла, словно в толще мазута. Пока я шарил по стене в поисках выключателя, пальцы коснулись чего-то твердого. Чего-то податливого и теплого. Я отдернул руку, уверенный, что задел человека.
– Изабель? – позвал я в пустоту, и в ту же секунду в паре дюймов от меня раздался смех. Глубокий, хриплый, издевательский. Он ни капли не походил на голос моей соседки. Не успел я среагировать, как послышался частый топот. Звук стремительно удалялся, кто-то со всех ног бежал вглубь дома. Через пару секунд донесся хлопок – кажется, открылась и закрылась задняя дверь.
Я снова сунул руку в темноту и на этот раз нащупал клавишу. Вспыхнул свет, и на мгновение я испытал облегчение, увидев привычный интерьер: обычная прихожая, обычная вешалка, полка для обуви. Никаких жутких пришельцев. Но радость была недолгой. Я повернул налево, вошел в гостиную и застыл. Передо мной была соседка. Вернее, то, что от нее осталось.
Она была распростерта на диване. Голова безжизненно свисала набок, пустые глазницы и беззубый, широко разинутый рот зияли на лице тремя черными дырами. Само лицо было ярко-красным и не от крови, как я подумал вначале, а потому, что на нем не было кожи. С нее сняли скальп. Освежевали не только лицо, но и руки, и верхнюю часть торса. Похоже, кто-то методично пробирался вниз по телу, пока я его не прервал. Парализованный ужасом и непониманием, я стоял как вкопанный. Ждал, когда этот кошмар кончится. Ждал, что Изабель выйдет из соседней комнаты и скажет, что это всего лишь муляж на Хэллоуин. Я простоял так непозволительно долго, прежде чем в предынфарктном состоянии вывалиться под дождь.
Вернувшись домой, я тут же вызвал полицию, хотя едва мог подобрать слова, чтобы описать увиденное. Копы приехали быстро, опросили нас с Элис и отправились в дом напротив.
Прошло уже несколько дней. Несмотря на мои бесконечные звонки в участок, мне ничего не говорят. Я не нахожу ответов, не могу спать, не могу есть. В голове по кругу прокручивается та сцена: голос, прикосновение к плоти в темноте и, конечно, вид этого изуродованного трупа. Вопросов слишком много, но три из них не дают мне покоя. С кем, черт возьми, я разговаривал? Как они умудрились так идеально сымитировать голос моей соседки?
И почему каждую ночь с тех пор, как нашли тело, Бэйли сидит у нашей входной двери и не перестает рычать?
