Предупреждаю - будет мат, вероятно много. Потому что иногда всю силу эмоций не выразить просто так. Лексикой я немного владею, в том числе и обсценной. И текста будет много.
Батя мой, ныне покойный, большой мастер был байки травить и вообще был балагуром и душой компаний. Видимо, генетику не пропьёшь, и моя катастрофическая необщительность периодически сменялась неуёмным стремлением что-то рассказывать. "Тебе бы рассказы писать." - часто говорили, вытирая слёзы смеха. В это время я вела блоги на инстаграм, плакала, но жрала этот кактус. Потому что там, сцуко, всё пластмассовое. Бабы все сплошь феи, с утра встали, десять детей одной рукой умыли и все сразу сидят за столом с фамильным фарфором и сплошь пп-едой. Которую она в моменте между успешным бизнесом на миллионы и посещением спа-салонов приготовила. Мужики причёсанные, брутальные и со свежей бородой из барбер-шопа, сидят на красивой лестнице в шикарном доме и обнимают оптом всех десятерых детей и фею-жену. Это символизирует домашний уют и успех в жизни.
Сделать вид, что всклокоченный енот - это фея, удавалось хреново, взмыленной улыбаясь в камеру присандаленного скотчем к дереву телефона. Потому что жизнь неслась периодически в полную жопу, фамильным фарфором, причёсанными детьми и свежепоглаженным мужем не пахла. Она пахла периодическим пиздецом, электролобзиками, охотой и полным хаосом. Инстаграм был заброшен сразу, как только про него сказали нехорошие слова, без сожалений и слёз. В ходе лихого виража я подалась из дизайнеров в продавцы. В продажах штука такая - иногда покупатели есть, иногда их мало. Писать было интересно, а образовавшееся время пропадало зазря. Сидеть, втыкая в телефон или читать книжки надоело быстро, я пошла осваивать Дзен.
В общем, что я могу сказать, вот это вот всё пластмассовое и прилизанное, облепленное алгоритмами - фигня полная. Шаг влево - шаг вправо караются расстрелом, в алгоритмы со своими прыжками от работы в пивном или секс-шопе, к пробежкам в лес и манёврами с гаражом, я не вписывалась никаким боком. И тут в космосе на Пикабу была обнаружена жизнь. Те самые, иногда непричёсанные люди, у которых есть проблемы и свои радости. Которые не вечно молодые, с улыбкой на все 32 и при пинжаках то Гуччи за рулём мерседеса. Которые в комментариях (о да, те самые комментарии!) иногда отобьют тебе почки и закопают в асфальт прямо без лопаты. Потом откопают и отряхнут, но это не точно.
Я писала, писала просто по фану. Про секс-шоп, про жизнь, травила байки от души. Кто скажет что рейтинг накрученный и вообще меня нет, да фиг вам. Не верите, дуйте в магазин, я там на сменах скачу. Заходите просто как, пообщаться. Хотите экскурсию в тот самый гараж? Да вэлкам. Хотя это лично моя территория, место "потусить одной и отдохнуть от общения". Ну и главный, лихо закрутившийся момент с промо-кодом, с которого многих бомбит.
Писала от себя, делала обзоры, спрашивали - отвечала на вопросы, были ответы на письма и в телеграмме (кстати, если сказать "спасибо", когда тебе ответили - то это прямо приятно. И я не про деньги, я про слово). Мне не влом, реально пока найдёшь нужную инфу про секс-всё - вспотеть можно, а там хрен его знает, что впарят. Сама раньше сталкивалась, пока в секс-шоп не попала. Ну и вообще как там внутри всё происходит - это капец как всем интересно. Ты можешь быть великим учёным, открывшим вакцину от всех вирусов, космонавтом или путешественником. Но если ты работаешь в секс-шопе, то всё, говорить с людьми ты будешь только об этом. Потому что всем интересно. На вопрос: "Что ты там опять пишешь?", отвечаешь: "Всё нормально, по работе, секс обсуждаю."
Дальше начались вопросы уже у меня - секс-шоп это Клондайк всякого интересного. Сама покупала пробники, что-то писала об игрушках. Интересно всем, но пообозревать смазки (для примера, тут много всего интересного), которые в пробниках мимо не пробегают - у меня бюджета не хватит. Было дело, народ задонатил на обзоры. Весь чемодан денег на них и был потрачен. "А почему сам секс-шоп в этом кордебалете не участвует?" - сборный вопрос из комментариев, его задавали часто. А ведь и правда, подумала я, и написала увесистую портянку с предложением зажигать вместе. Подозреваю, что первое желание было прибить лопатой, просто на всякий случай. Потому что встопорщенный енот - это вам не просто так, может и мирная зверюшка, а может и головная боль. Как результат долгих раздумий, был выдан в мои загребущие лапы промокод для пикабушников на ту самую десятипроцентную скидку, за которую в очередной раз меня лопатой уже тут прибить норовят.
Я вам таки что сказать хочу про неё и про наш магазин - сколько раз спрашивали, где купить, чтобы не наебали. Я за все остальные магазины и сети страны не скажу, я в своём работаю и смотрю что тут и как. Мы тут все не подарки с бантиками, но постановка вопроса мне от души нравится. Как человеку, который много в каком бардаке до этого работал. Тут его, этого самого бардака минимум, по большей части вообще не замечен. Про спам писали, которым кого-то завалили. Нет спама, всё добровольно, рассылка об акциях есть. Но её не получаешь просто так, указав номер телефона. Потому что уточняем - хотят или нет получать. Не хотите, флаг вам в руки, живите без новостей от нас. Работа с поставщиками нормальная. Тут кипишь был по магазинам, что многострадальный бад Тигр Лаоху стал не очень мягким. Вот всё с ним хорошо, но некоторым он твердоватым показался. Так, блин, по всем магазинам собрали, производителю по голове настучали и обменяли у него обратно на идеальные. Не знаю, во сколько нервов и денег это сети вылилось, не моё дело и не ваше тоже. Чисто как пример. Сеть уже больше 25 лет газует, а это я вам скажу, не воробьям фигушки показывать. Про то, что здесь не наебут - могу писать от души и с размахом, лично от себя.
Так что пользовать или нет промокод - это ваше дело. Нужен, пользуйте. Не нужен - кладите на него все 49,5 и просто читайте и спрашивайте, если есть вопросы. Писаться будет про всё, про жизнь и просто про что пишется. Истории из секс-шопа и обзоры игрушек. Не по команде руководства, а от души - про что спрашивают, что нового и что интересного. Но впаривать фуфло за баблосы - решительно не моё.
Ну и последний вопрос про то, что этим промокодом я последние трусы с пикабушников сняла и в ломбард сдала, а сама тут как белая лебедя плаваю, вообще ни при делах. При делах, вам промокод добыла, и себе небольшой приварок в котелок. Потому что это, блин, обычная и нифига не пластмассовая припудренная жизнь с фамильным фарфором. Если даже самой интересно писать, фоточки делать и видосики снимать, то это тоже вполне работа. Одно могу сказать - если что пишу, то за базар отвечаю. Гарантировать, что именно вы на сто процентов вагон счастья получите от чего-то из секс-шопа, я не смогу. Да и никто этого не сможет гарантировать, если вам это втирают - плюньте ему в глаз, развернитесь и валяйте от них подальше. Мы все разные, состояние организма, ощущения и предпочтения у нас отличаются. Кто-то кильку в томате уважает, а кому-то в фуа-гра изысков мало. Кого-то от Cosmo Vibro припечёт, а кто-то смело хуй в улей засунет и скажет что классно получилось, поверху кайенским перцем припудрив.
В общем, не знаю, что после этого поста будет, может быть, тухлыми помидорами закидают. Но вопросы накопились по тому, что происходит и зачем это всё было затеяно. Да просто потому что встопорщенный енот и наглая рыжая морда.
Всем добра и оптимизма вагон, а лучше сразу состав.
P.S. На всякий случай - если пишете вопросы в телеграм или на почту, то никакие личные данные и ваши вопросы на Пикабу не появятся. И на смех никто не поднимет, потому что это нормально - задавать вопросы, если они есть.
Вомбат вышел в войлочных валенках, великолепной водолазке, велюровом ватнике, в висевших, вязанных варежках вдетых веревкой вдоль водолазки - вышел выигрывать Вомбаттл.
Вверху висел восхитительный вымпел Вомбаттла, вышитый волшебниками во времена Восхождения Вомбатов, в Великие времена.
Волшебный вымпел - высшее вознагрождение выигравшему Вомбаттл.
Вомбаттл - война - веселое времяпровождение вомбатов, вразумлял вредителей, выгонял варваров, вселял в воюющих вдохновение - воодушевлял.
- Вижу, вижу, во всю воюют воины Вомбаттла. Вижу Вомбатолог, Vo-Dyatel, Vombatman, Var_an, victoria222, Virusen. Всех вспомнить, вечность выйдет.
Принц Просперо с тысячей приближенных во время эпидемии скрывается в закрытом монастыре, бросив своих подданных на произвол судьбы. Монастырь всем обеспечен и изолирован, поэтому они могут не бояться заразы. Устроенный принцем бал-маскарад, настолько великолепен, что в нем приходит участвовать сама Красная Смерть...
> Папочка, почему ты не спас меня, папочка, почему ты бросил меня, папочка, папочка, папочка.
> Папочка, я умер, она умерла, мы все здесь умерли, и всё из-за тебя.
> Это ты отдал нас им, а теперь мы мертвы, и ты никогда не услышишь моего смеха.
> Никогда не обнимешь меня.
> Никогда больше не обнимешь её.
> Мы мертвы, мы остыли, но мы вернёмся и придём за тобой, и ты снова сможешь быть с нами.
> Но почему ты заставляешь нас ждать, разве ты уже не сделал всё, что мог?
> Опускайся сюда, на пол, и ты снова будешь с нами.
> Снова вместе.
> Счастливая семья.
> Сначала будет больно, но потом мы сможем быть вместе.
> Ты заслужил эту боль, папочка.
> Да, дорогой, ты заслужил эту боль, но мы простим тебя, если ты ляжешь рядом с нами.
> И теперь они обратили на тебя внимание.
> Первые несколько костей катятся и ползут в твою сторону.
> Ты падаешь.
> Голова сильно ударяется о кафельный пол, но тебе уже всё равно.
> Одним резким движением ты срываешь противогаз и отбрасываешь в сторону.
> Твоё лицо и кожа обнажены. Вы снова сможете быть вместе, как одна семья.
> Ты погружаешься в темноту, когда они пронзают твои глаза. Ты слышишь звук, с которым они скребутся в твоих глазницах.
> вместевместевместевместевме
=========
> Чернота. Пустота.
Обратная
связь имеет значение. Пожалуйста, если история не понравилась, найдите минутку
написать в комментариях, почему (само произведение, качество перевода,
что-то
ещё). Буду признателен.
Минутка саморекламы: больше историй - на нашем с Sanyendis канале, Сказки старого дворфа. Ваши подписки и комментарии мотивируют продолжать работу.
"Синдром Плюшкина", или, по-научному, патологическое собирательство - думаю, почти все слышали об этом заболевании. Его жертвой стала бабушка главного героя. Постепенно от неё отдалилась вся родня - вот только чем реже в её дом приезжали гости, тем настойчивее она предлагала им углубиться в залежи хлама, заполнившие комнаты от пола до потолка...
Одна фраза, но сколько за ней стоит. Как передать словами всю мерзость этой огромной кучи мусора? Как заставить вас почувствовать этот запах, эту вонь, если у вас нет родственника с «синдромом Плюшкина»? Как рассказать о безнадёжности, с которой мои родители говорили о ней? Скорее всего, никак, если только вы сами с таким не сталкивались. Но кое-что я сделать всё же могу. В моих силах вас предупредить.
Она начала заниматься накопительством сразу после смерти деда. Они купили прекрасный просторный загородный дом, и с того самого дня, как бабушка овдовела, его комнаты начали заполняться хламом. Вдобавок, как оказалось, бабушка стала ещё и подворовывать. Она крала у своих детей, их супругов и собственных внуков всякие мелочи – что-то, имеющее скорее сентиментальную, чем денежную ценность. Например, мама очень переживала после смерти её отца, другого моего дедушки. Она купила какую-то книгу, чтобы забыться за чтением, а через несколько месяцев эта книга нашлась в доме моей бабушки, и она даже подписала обложку своим именем. Я как сейчас вижу, как она протискивает своё яйцеобразное тело в узкие проходы между завалами хлама, словно паук, заползающий в нору. В её поведении появилось что-то хищное – в том, как она настаивала, чтобы внуки приезжали на все каникулы в её мусорное гнездо, как пыталась заманить их в глубину дома, обещая, якобы, подарить какую-то игрушку.
При любом упоминании об их матери мой отец, его братья и сёстры замирали, словно сама мысль о её существовании ложилась на их плечи слишком тяжёлым грузом. Уж такая она есть, твердили они. Нам надо только потерпеть её пару раз в году. Мой отец, самый весёлый и участливый отец в мире, рядом с ней превращался в бледную копию самого себя.
Я помню, как моя мама наконец сорвалась. Мы готовились сесть в машину и отправиться к бабушке на День Благодарения – пусть там даже невозможно было поесть всем вместе, потому что большой обеденный стол давно скрылся под завалами всякой дряни. Отец пытался уговорить маму положить тыквенный соус не в пластиковый контейнер, а в красивую стеклянную чашечку. Но мама знала, что если возьмёт её с собой, то никогда уже не получит её обратно. Мы все это знали. Поэтому она вспылила.
Почему, чёрт возьми, сказала она, я должна приносить каждый семейный праздник в жертву женщине, которая раз за разом нас обворовывает? Почему она должна жертвовать своим временем, своими детьми, своей собственной проклятой посудой ради женщины, которая ни разу не сказала ей спасибо? Отец побледнел и прошептал, что, мол, такой уж она человек.
Мама ответила, что если он попробует давить на жалость, то она подаст на развод, и это не шутка.
Я видел своего отца плачущим, наверное, пару раз. Это был один из тех случаев.
Мама дала ему выплакаться, а потом сказала, как мы теперь станем жить: больше никаких праздников в доме его матери. Теперь у нас будут свои семейные праздники. Если он хочет её навещать – пожалуйста, но без нас. Отец понуро кивнул. В тот день я узнал об отце много нового, вот только уважать его стал гораздо меньше.
Вот и всё. С того дня я ни разу не видел бабушку, а она, само собой, не хотела выходить из дома. Несколько раз, помнится, отец отводил кого-то из нас в сторонку (обычно, когда мама этого не видела) и стыдливо спрашивал, не хотим ли мы поехать с ним к бабушке. Мы всегда отвечали «нет».
Уверен, отцу крепко доставалось от неё за то, что он больше не привозил с собой семью, но, думаю, его братья и сёстры втайне завидовали ему: он первый сделал то, на что ни у кого из них не хватало смелости. Но и они скоро последовали нашему примеру. Семья окончательно отдалилась от неё. Лиам, мой двоюродный брат, рассказывал, что чем меньше людей приезжало к бабушке на праздники, тем настойчивее и навязчивее она становилась. Она стала обещать подарить сокровища, спрятанные среди хлама – якобы под завалами журналов и сломанной техники лежал ценный антиквариат. И она стала воровать гораздо искуснее, даже вытаскивала из сумочек и карманов кошельки и мобильные телефоны. Всё это привело к тому, что родственники отдалились от неё ещё больше.
О смерти бабушки я узнал только через месяц. Тётя заглянула её проведать и обнаружила тело, погребённое под горами мусора – по-видимому, завалы мусора в конце концов обвалились. Тело настолько иссохло, что сложно было даже приблизительно определить время смерти. Теперь, когда её не стало, никто из её детей не хотел возиться с расчисткой дома. Не могу сказать, что я виню их за это. Когда мы перестали навещать бабушку в последний раз, в доме, по крайней мере, можно было стоять. Но теперь хлам заполнял всё свободное пространство, от пола до потолка. Перед смертью бабушка передвигалась по прокопанным в мусоре тоннелям. Настоящий кошмар клаустрофоба. В конце концов Лиам решил попытаться расчистить эти завалы. Но примерно через неделю после того, как он отправился в бабушкин дом, раздался звонок. Лиам просил меня приехать.
Скажу прямо: я не чувствовал какой-то «ответственности перед семьёй» и в иной ситуации ноги бы моей не было в этом доме. Но Лиам намекнул, что нашёл нечто удивительное, но не мог говорить об этом по телефону. Вы можете назвать меня жадным, алчным, бессердечным стервятником, но только это заставило меня согласиться. Эта женщина заставила моего отца плакать. У меня не сохранилось к ней никаких родственных чувств.
К дому прилегали зелёные поля, через которые к воротам вела грунтовая дорога. Это показалось мне довольно странным: насколько я слышал, люди, склонные к патологическому накопительству, обычно ставят на участке хотя бы один сарай (чтобы завалить всяким хламом и его тоже). Но бабушка всегда хранила вещи в доме. Я припарковался рядом с джипом Лиама, но его самого нигде не было видно. Возле входной двери лежало несколько аккуратных горок мусора, но ведь он уже неделю тут возится. Чем же он занимался?
Я сел на крыльцо и стал ждать. Входная дверь висела на одной метле. Мусор слегка выпирал из дверного проёма, словно дом готов был лопнуть по швам.
Меня окликнули по имени.
Голос Лиама долетал из глубин дома, но звучал словно издалека. Я наклонился к прокопанному в мусоре лазу – без нужды мне не хотелось заходить внутрь – и позвал брата.
‑ О, здорово, что ты приехал, ‑ я никак не мог понять, откуда доносится его голос. – Я уже заждался. Заходи, покажу, что мне удалось найти.
‑ Да что ты там такое откопал? – я старался говорить спокойно, не показывая своё нежелание входить внутрь.
‑ Это сложно описать, надо видеть своими глазами.
Я очень, очень неохотно присмотрелся к полу в поисках чистого участка, на который можно было бы поставить ногу. Доски опасно заскрипели. Я боялся, что под моим весом дерево не выдержит, и я рухну вниз в водопадах мусора. Но обошлось. Я сделал второй шаг.
В переднюю не проникало ни лучика света. Когда глаза привыкли к темноте, я понял, что плотно уложенный хлам загораживал окна. Когда я приезжал в последний раз, тут оставалась небольшая жилая зона, где хватало места для кресла и старого телевизора. Но теперь комната представляла собой сплошную массу утрамбованного мусора, и только в центре сохранился небольшой проход.
‑ Двигай сюда, ‑ снова позвал Лиам, ‑ иди на мой голос.
Я послушался. Проход сузился настолько, что мне приходилось сгибаться едва ли не вдвое, вздрагивая от каждого скрипа. Один раз я едва удержался на ногах и рефлекторно взмахнул рукой, чтобы сохранить равновесие. Пальцы поймали верёвку.
‑ Мой спасательный круг, ‑ сказал Лиам, опережая мой вопрос. – Не думаешь же ты, что я рискнул бы сюда залезть без страховки?
Верёвка была туго натянута. Держась за неё, я пробирался в глубину дома. Входная дверь давно осталась позади, и я освещал дорогу фонариком телефона. В луче света танцевали пылинки. Я натянул на нос воротник рубашки, но сквозь неё всё равно просачивался тот самый запах. Коричневый запах. Запах, который преследовал меня всё моё детство. Запах, от которого я чувствовал себя нечистым, сколько бы раз ни принимал душ.
Я как раз в очередной раз подумал о горячей ванне, когда случайно бросил взгляд влево и увидел профессора Брауна. Боже, вот это встреча. Профессор Браун – мой плюшевый медведь, я играл с ним, когда мне было семь. А потом к нам приехали погостить мои двоюродные братья. Когда они ушли, профессор Браун исчез. После недели бесплодных поисков мама позвонила моей тёте.
«О Боже, какая жалость! Похоже, наша Анжела по ошибке положила мишку со своими игрушками, когда собиралась в гости к бабушке».
Я помню, как на мамином лице мелькнула досада, когда она положила трубку. Помню, как горечь утраты сжала мне грудь – настолько сильная, что я даже не мог плакать. Я протянул руку.
Это был не профессор Браун. Всего лишь хвост от драной шали и комковатая подушка. Но я только что видел профессора Брауна. Я был совершенно уверен в этом секунду назад. Я уставился на то место, где он только что лежал.
Верёвка с тихим скрипом дёрнулась.
‑ Кузен, ну где ты там?
Я прополз ещё немного вперёд.
Если вам никогда не приходилось прокладывать путь через жилище больного «синдромом Плюшкина», вы не можете себе представить то, что видел я: миллиарды полезных вещей, спрессованных, словно ископаемый сланец, удерживаемых собственным весом, надеждой и чёрт знает, чем ещё. Мне стало интересно: где и как бабушка приобрела столько всего на свою крошечную вдовью пенсию, особенно…
Я замер.
…особенно если учесть, что она никогда не выходила на улицу. Конечно, она воровала вещи у родственников, но откуда у неё взялся этот диван? Эти настольные лампы? Наконец, скульптурная композиция из бензопилы, которую одинокая старуха не сумела бы даже поднять?
‑ Лиам! – позвал я.
‑ Да? – отозвался он. Его голос, кажется, и не думал приближаться. Мне показалось, что я уже слишком долго ползаю среди этих завалов. Слишком долго, а тоннель всё время идёт прямо. Дом был довольно большим, но не настолько же!
‑ Ты где?
‑ Чуть впереди, ‑ его голос звучал совершенно обыкновенно, я не слышал ни малейшего намёка на злобу.
‑ Нет, я другое имею в виду. Ты где – в ванной, в спальне, в подвале?
‑ Сложно сказать, стен не видно.
Ну конечно. Я сменил тактику.
‑ Может, скажешь уже, что ты там такое нашёл?
‑ Нет, это надо увидеть самому.
‑ Ну хоть намекни.
‑ Увидишь – обалдеешь.
Не знаю, почему эти слова вызвали у меня внезапное, безотчётное чувство давящего ужаса. Я не хотел обалдевать.
‑ Дружище, я плохо подготовился, ‑ соврал я. – Надо захватить респиратор, да и перепачкался я весь.
‑ Да закинешь в стирку дома, велика беда, ‑ я услышал, как далеко впереди в коридоре что-то сдвинулось. Только сейчас до меня дошло, что пол имел небольшой, но явственный уклон вперёд. Когда доски пола успели смениться влажной землёй? – Подожди, сейчас я выйду к тебе и помогу спуститься.
‑ Не надо! – крикнул я чуть громче, чем собирался.
Тишина.
Потом верёвка, за которую я всё ещё держался, начала вибрировать.
Развернуться оказалось не так-то просто, ещё сложнее – сделать это быстро. Казалось, всё, из чего состояли стенки тоннеля, лежало так, что спускаться по нему было гораздо проще, чем подниматься. Мне потом ещё долго снились кошмары о том, как неосторожное движение вызывало обвал, и я лежал, не в силах пошевелиться, а тот, кто притворялся Лиамом, неумолимо приближался. Верёвка уже звенела, как гитарная струна. Я подумал о бабушке, о том, как она лежала под всем этим хламом, высохшая, как шкурка мухи, высосанной досуха пауком. Как она пыталась заставить нас залезть поглубже в эти груды хлама. А потом Лиам пришёл сюда, один.
Я сильно поцарапал плечо, пулей вылетая за дверь. На крыльце я запнулся и полетел наземь, ободрав вдобавок локти; удар о землю вышиб воздух из лёгких. Но я продолжал загребать руками землю, пытаясь отползти как можно дальше от дверного проёма, от того, что могло выйти следом за мной на свет.
Но никого не было видно. Никого и ничего. Только ныли ушибы и царапины.
‑ Лиам! – позвал я. Никто не ответил.
Мою одежду – джинсы и белую рубаху – покрывал толстый слой бурой пыли. Я поднялся на ноги, зажимая пульсирующее плечо.
‑ Лиам! – снова крикнул я. В ответ послышался только звук шевельнувшегося мусора.
Я ушёл. Никому даже не сказал, куда ездил. Родители Лиама через какое-то время заявили о его пропаже. Я видел потом его мать, мою тётю. Она не могла смотреть мне в глаза. Она всё знала.
Полицейские признали Лиама пропавшим без вести, предположительно – погибшим, а на бабушкин дом повесили табличку «Опасно для жилья». А скоро он сгорел. Не исключено, что это был поджог. Возможно даже, что я имел к этому какое-то отношение. Я не стану утверждать наверняка. Но мне хотелось бы, чтобы вы были готовы.
Что, если этот дом – не единственный?
==============
Обратная
связь имеет значение. Если история не понравилась, найдите минутку
написать в комментариях, почему (сам рассказ, качество перевода, что-то
ещё). Буду признателен. Надо ведь учиться на ошибках, верно?
И минутка саморекламы: сегодня на нашем с Sanyendis канале, Сказки старого дворфа, как раз выложили совсем свежий перевод. Заглядывайте, мы будем рады.
Все началось, как и планировалось – как шутка. Глупая-преглупая шутка, вышедшая из-под контроля. Видите ли, мы с женой до одури боялись предстоящего визита ее матери – старой злобной летучей мыши, которая и так была всю жизнь расисткой, но просто сорвала джекпот антисемитских высказываний, когда ее дочь вышла замуж за еврея. Сложно было смириться с тем, что мою жену – этот образец толерантности – воспитывала женская версия Адольфа Гитлера с ходунками (и усами попышнее), так что мы откладывали ее визиты как только могли. В основном, чтобы избежать обращения к нашим детям “жидята” или “помесь”.
Однако, в последнее время старуха не переставала звонить по два раза в день, так что пришлось смириться с ее неизбежным визитом. Она ехала повидаться с внуками и нам оставалось только надеяться, что получится выдать ее присутствие за жизненный урок о важности терпимости. В последней попытке поднять настроение жене до того, как апокалипсис на ходунках ворвется в нашу жизнь, я отправил электронное письмо на адрес darklordsatan@hotmail666.com, с копией на ящик жены.
Вот такой в нем был текст:
“Дорогой Темный Лорд Сатана,
Есть вероятность, что Вы, быть может, халатно отнеслись к некоторым своим обязанностям. Моей свекрови в этом году исполняется 100 лет, и поскольку современная наука убедительно продемонстрировала, что ненависть и злоба могут поддерживать существование человека максимум в течение семидесяти двух лет (плюс-минус), похоже, что у вас кто-то просто забыл забрать ее в Ад. Я был бы признателен, если бы вы смогли исправить эту досадную оплошность как можно скорее.
Ваш покорный слуга,
Дэн Джонсон”
Но только я нажал “отправить”, как ответ тут же упал мне на почту.
“Дорогой Дэн,
безмерно рад так скоро получить от тебя весточку! Мы не ожидали услышать о тебе еще 28 лет (ты заглатываешь фрикадельки, как змея, дружок, ХАХА). Но, хотя мне хочется посмотреть, как ты задыхаешься, подавившись очередным мясным шариком (слушай, ну ты бы просто себя видел в момент смерти, ты состроил такую мину, черт, это УМОРИТЕЛЬНО), мы все же не ждем в Аду милейшую Гертруду еще три года. Поверь мне, ненависть и злоба могут поддерживать жизнь в человеке почти бесконечно. Тем не менее, мы бы с удовольствием заглянули в гости, если ты не возражаешь, со мной тут кое-кто, от кого она будет в восторге! Открой дверь, пожалуйста.
Сатана.
P.S. Зови меня просто Сатана, Темный Лорд – мой отец. (Понял, да? Бог оставил людей в мир бесконечных страданий только для собственного развлечения, уловил? ХАХА)”
Надо мной просто кто-то решил подшутить. Ну это же очевидно. Вот только внезапно раздался стук в дверь.
– Эй, Дэн, это Сатана! Открывай! У меня потрясный сюрприз для Гертруды!
Я в замешательстве перевёл взгляд с экрана своего компьютера на дверь, затем снова на экран компьютера, прежде чем решил, что лучше всего притвориться ветошью. А потом над ухом прогремел голос:
– Знаешь, Дэн, тебе надо бы поставить замки получше. Твои вообще не защищают от межпространственных путешествий.
Резко обернувшись, я уперся взглядом в существо, которое можно было описать только как демона: ярко-красная кожа, статное огромное тело, отполированные черные рога и заостренная бородка. А рядом с ним… О нет. Не может быть.
– Это что… Адольф Гитлер? – сдавленно пискнул я.
– Именно, приятель! – Сатана с энтузиазмом закивал. – Гитлер, познакомься с моим хорошим другом Дэном. Дэн, Гитлер. Гитлер, Дэн. – А потом он наклонился и прошептал на ухо Гитлеру: – Дэн того, еврей.
Глаза фюррера сузились. Он не протянул мне руки для приветствия. Как и я ему.
– Снаете ли, если пы это пыла моя страна…
– Но это не твоя страна, – перебил Сатана. – Это Америка, приятель! Страна, которая надрала тебе задницу в первой и второй мировых войнах. А в Америке можно быть кем угодно, даже евреем, не опасаясь дискриминации. Ну если ты не черный и не гей.
Гитлера это объяснение явно не удовлетворило.
– Сачем я есть сдес, герр Сатана?
– О, с тобой хочет познакомиться твой самый большой поклонник! – Сатана наклонился и снова зашептал на ухо Гитлеру, по-видимому, не обращая внимания на то, что я мог слышать все, что он говорил. – Свекровь Дэна жутко ненавидит евреев. И она готовит потрясный ежевичный пирог. Вы, два разбойника, поладите!
Недовольное лицо Гитлера, казалось, несколько прояснилось.
– Если сдес пудет ешевичный пирок, я полагать, вы немношко убедить меня остаться.
Я как открыл рот, чтобы возразить, так и закрыл его, потому что не смог найти слов.
Как раз в этот момент раздался звонок в дверь, и я услышал голос моей жены с другой стороны.
– Дэн? Впусти меня, мы с детьми ездили за продуктами, у меня руки заняты пакетами.
О черт, дети же! Давай, Дэн, соображай!
– Э-э-э… дети идут на ночевку! Да, прямо сейчас. Сегодня! В доме малыша Джареда!
– На какую ночевку? Сейчас только четыре, дорогой.
Сатана только покачал головой.
– Дэн, ты ужасный лжец.
А затем, идеально имитируя голос моей адской тещи добавил:
– Что ты делаешь, Дэниэл? Сию же минуту подтяни штаны, что тебе сказано!
– Милый? – голос жены теперь звучал настороженно и я понял, что уже ничего не поделаешь.
– Привет дорогая. Это, э-э-э… Сатана и Адольф. Сатана, Гитлер, это моя жена Энни.
– Рад знакомству, Энни, – проворковал Сатана, пока Гитлер дулся в углу.
Энни пораженно замерла с отвисшей челюстью, но дети были в восторге.
– Дети, в комнаты, – отрезала Энни, но Райли уже подбежал к Сатане и дернул его за бороду, будто верил, что это просто маска, которая обязательно свалится, если как следует потянуть.
– О-о-о… – разочарованно протянул Робби, когда Энни схватила детей за воротники и потащила вверх по лестнице. – Но я пишу доклад о Холокосте, можно мне хоть секундочку поговорить с Гитлером?...
– НЕТ! – хором завопили мы с Энни.
Наконец, она скрылась наверху с детьми.
– Знаешь, – отметил Сатана. – твоя жена горячая штучка. Намного сексуальнее тебя.
– Она не есть еврейка, этот фрау? – вклинился Гитлер, приподняв бровь.
– Ой, как будто у тебя есть шанс, Адольфик! – Сатана с издевкой рассмеялся.
Гитлер снова надулся.
Энни вихрем сбежала по лестнице.
– Что. Это. За. ХЕРНЯ?!
Гитлер открыл рот, но Сатана перебил его.
– О, привет Энни. Дэн нас пригласил…
– Заткнись нахрен. – Ой-ей, в ход пошел самый строгий учительский голос Энни. – Дэн, объяснись.
– Ну я… я отправил электронное письмо… – Я честно пытался объяснить, но слова не шли. Энни повернулась обратно к Гитлеру и Сатане.
– А ну оба пошли на хуй из моего дома.
– Эм… – кажется, Сатана был несколько встревожен, и я не мог его винить. Моя жена быть может и метр с кепкой, но она умеет превращаться в бешеного медоеда, когда припечет.
– Я сказала, – продолжила она, размахивая острым пальцем, как мечом, пока он не оказался прямо под носом у Сатаны. – Пошел. Нахуй. Отсюда.
Сатана так и стоял открыв рот. Гитлер поскуливая дергал его за локоть.
– Пыть мошет нам просто…
– Боже милостивый! – внезапно раздалось брюзжание с порога. – Теперь эти жалкие идиоты просто оставляют дверь нараспашку! Давайте все! Заходите! Бандиты, черные, не стесняйтесь, грабьте этих олухов в любой время. Как будто бы в доме не живут ДЕТИ.
О, этот озлобленный скрипучий голос старой ведьмы я бы узнал где угодно. Добро пожаловать, мамо.
Треск яичной скорлупы возвестил вторжение зла. Карга впечатала ходунки прямо в пакеты с продуктами.
– И ни одна живая душа не удосужилась мне сказать, что у вас тут вечеринка. О, я понимаю. Тебе же таааак сложно потратить ДВЕ МИНУТЫ, поднять трубку и позвонить своей РОДНОЙ матери, которая ВЫРАСТИЛА такую неблагодарную дочь! Наверное так же сложно, как донести продукты до чертового холодильника.
Ходунки проскрипели по полированному полу. Моя достопочтимая теща наконец подошла настолько, чтобы Гитлер и Сатана попали в поле зрения ее близоруких глаз. Она замолкла. Рот потрясенно приоткрылся.
Сатана, как будто, немного взял себя в руки.
– ГЕРТРУДА! – загромыхал он. – Так приятно видеть тебя раньше намеченного срока! Я привел кое-кого. Ты будешь в восторге!.
С широченной улыбкой Сатана ждал ответа Гертруды. Но не дождался.
Она екнула, крякнула, схватилась за грудь, хватая ртом воздух, и рухнула на землю.
На мгновение забыв о том, кто стоит в моей гостиной, все мы сгрудились вокруг старухи.
– Ну здорово, – сухо выдавил Сатана. – Ты убил ее, Дэн. Молодец, борода.
Энни наклонилась, пощупала пульс и снова выпрямилась.
– Она мертва, – подытожила моя жена ровным голосом.
А потом набросилась на Сатану с яростью, с которой (слава Богу!) мне не доводилось еще сталкиваться, кипящей в убийственно спокойном голосе.
– Ты. Немедленно верни мою мать обратно. Иначе пожалеешь, что вообще высунул нос из Ада.
– Эм… – Сатана оттянул узел галстука. – Да, конечно… Эм…ей же в любом случае еще рано… это моя вина, сейчас я позвоню ребятам из отдела хранения и они отправят ее душу обратно. И все будет чики-пуки, никакой больше ошибки, хехе.
Сатана выудил из кармана телефон и принялся тыкать в него гигантским пальцем. Когти стучали по экрану.
– Эм, я всегда не особо хорошо с этими телефонами… Это все когти, нужны кнопки побольше, ну ты понял…
Наконец, он нажал кнопку вызова. С той сторону взяли трубку.
– Алло, Доминос пицца? – Сатана выдавил нервную улыбку, встреченную каменным молчанием. – Ладно, вижу вы не в настроении смеяться, понял. Да, отдел хранения, пожалуйста. Верните Гертруду Уильямс в ее тело. Да, да, эту. Ага, пасиб.
Повесив трубку, он оглядел нас.
– Вот и все, ждем. Я кстати только наполовину пошутил. Никто не хочет пиццы?
– Я бы не откасался… – с надеждой начал Гитлер.
Никто не обратил на него ни малейшего внимания.
Все мы обернулись на громкий вздох. Грудь Гертруды мерно вздымалась – к ней вернулась жизнь.
– Я… адское пламя! И демоны! Я видела…
Она замолчала, заметив, что Сатана и Гитлер смотрят на нее сверху вниз.
– Ты… Это что... все это было по-настоящему?
– Конечно так и было, прекрасная ты старая летучая мышь! – с энтузиазмом начал Сатана, – Но э-э-э… – добавил он нервно поглядывая на мою жену, – нам пора идти. Вот прям щас. Но не волнуйся! Увидимся через три года, когда придет твое время!
Гертруда так и осталась сидеть: очки набекрень, рот хлопает, как у рыбы, не произнося ни слова. Сатана и Гитлер исчезли в столбе пламени.
***
С того дня, между мной и тещей все изменилось. Я думаю, краткий экскурс в загробную жизнь, помог ей изменить свой взгляд на некоторые вещи. Вскоре после "инцидента", как мы теперь называем это в моей семье, у бабушки Гертруды начались провалы в памяти, и в конце концов ее пришлось поместить в приют. Я полагаю, это нормально для женщины ее возраста, но, хотя ее память подводила, здоровье оставалось крепким. На самом деле, чем меньше оставалось в ее голове, тем более живой она казалась. Наверное и правда: ненависть и злоба могут поддерживать жизнь в человеке почти бесконечно. Но даже после всего, что произошло, моей семье удалось снова вернуться к нормальной жизни, и в конце концов мы почти забыли об “инциденте”.
То есть до той ночи, когда к нам заявились полицейские и уведомили, что бабушка Гертруда исчезла из дома престарелых. Они сказали нам, что никто не видел, как она уходила, но ее окно на седьмом этаже было открыто, а ходунки остались в палате. Никто так и не смог найти ее следов. Иногда я задаюсь вопросом, была ли она единственной, кто сбежал из Ада в тот день? Или с ней пришло что-то еще? Возможно ли такое вообще? Я говорю себе, что у меня просто паранойя, бабушки Гертруды больше нет, и она не вернется. Но время от времени мне кажется, что за мной наблюдают, и я улавливаю в воздухе запах ее духов.
Но меня это не пугает. Когда я прихожу в дом и вижу, как кто-то выбегает из передней двери, сжимая в руках винтовку, я знаю, чего ожидать. Им есть что терять. Они испуганы и не знают, что делать. Так я им и говорю. Я даю им информацию о том, как бороться. Я направляю в юридические фирмы, предоставляющие бесплатные услуги. Государственные органы и благотворительные организации, которые могут помочь им встать на ноги. Говорю спокойно и с сочувствием. И люди слушают меня. Некоторые даже благодарят, когда упаковывают свои вещи и уезжают.
С самоубийцами труднее. Я сталкиваюсь с ними как минимум три или четыре раза в год. И люди, которые убивают себя со злости, действительно выкладываются на все сто. Чем больше сложностей они смогут доставить банку, тем лучше. Но люди предполагают, что банк выставляет их дом на продажу сразу же после изъятия, хотя это не так. Дом может простоять забытым на протяжении многих лет, пока меня не отправят его осмотреть. Одинокие тела качаются в пустых гостиных, плоть тает, как свечной воск от времени. Я нахожу это чрезвычайно печальным. Эти люди выставляют себя напоказ, как наполненные яростью диорамы, но никто их не видит. Они перерезают себе горло, сжимая в руках извещение о выселении, но к моменту моего появления, кровь высыхает, а чернила выцветают. Самые отчаянные из них вредят не только себе, но и своим близким. Массовые самоубийства чаще всего происходят среди пожилых людей, но далеко не всегда. Иногда уходят целые семьи. Редко, но это случается. Выжженные солнцем дома с задернутыми шторами, трупы, столько времени проведшие в сухой осенней жаре, что их кожа становится тонкой, как бумага. Сморщенные губы. Черные беззубые десны, растянутые в жутком оскале.
Чертовски страшно видеть такое в колыбели.
Каждый дом – отдельная история апокалипсиса. Развалины города, открытые только для меня. Виски в бачке унитаза. Фентанил под кроватью. Просроченные счета. И над разрухой трудятся не только те, кого мы выселяем. Эти места пустуют так долго, что в них часто обосновываются бродяги. Обычно они безобидны. Но не всегда. Некоторые по-настоящему опасны. Жилистые мужчины и женщины с суровыми глазами и отсутствующими зубами, выскакивающие из заплесневелых старых одеял и палаток, дико размахивая канцелярскими ножами. На моих руках можно играть в крестики-нолики, на сетке шрамов после таких стычек.
Даже в домах оставленных бродягами все еще небезопасно. Пары из самодельных лабораторий норовят сгноить легкие, иглы, измазанные ВИЧ-положительной кровью и спрятанные между диванных подушек, готовы впиться в любопытные пальцы. А те, кто готовит наркотики, вообще абсолютные параноики. Они буквально набивают свои норы ловушками. Творят из того, что находится под рукой. Осколки стекла на подпружиненых ручках метел. Гнилые половицы поверх припрятанных коробок с лезвиями. Вымазанные дерьмом ножи под фальш-подоконниками…
Иногда я нахожу ловушки, которые уже сработали. Например бейсбольную биту, подвешенную над порогом задней двери. Волосы и кожа запутались меж изогнутых гвоздей, орошая кровью пол. Кровавый след вел к ближайшему лесу, и никаких признаков бедолаги, который эту ловушку устроил. Скорее всего, он сам и попался. Наркоманы проводят дни без сна, а потом, очухавшись, ползут к своим схронам, даже не вспоминая, что успели натворить.
Однажды я нашел парня, лежащего всего в нескольких метрах от своей же ловушки. Он хранил деньги в старом жестяном ланчбоксе в задней части шкафа и сделал так, чтобы любой, кто попытался бы достать их, получил настоящий сюрприз. Лезвие вошло в его локоть и вышло чуть ниже большого пальца. Ему было не спастись. Парень умер, истекая кровью, на холодном линолеуме в доме своей покойной бабушки. Ужасная смерть. А его ланчбокс? Он валялся на полу. Пустой. Полиция полагала, что парень был не один, когда все произошло. Его спутник испугался и решил забрать деньги, оставив несчастного умирать. Прошел целый месяц, прежде чем я его обнаружил, и за это время никто не объявил его пропавшим. Можно было подумать, что на лице парня застыла злоба, но нет. Он просто выглядел чертовски напуганным. Девятнадцати лет, он медленно умирал, корчась от ломки. Свернувшись калачиком, как младенец, одной рукой сжимая свое распоротое запястье. Океан нельзя зажать в кулаке. Он просочится сквозь пальцы. Этот парень знал, что его ждет. Я видел это в его глазах. Ужас. Безумный ужас.
Мет – это чертовски сильный наркотик. Эти бедолаги поджаривают себе мозги, уходя в никуда. Я даже не могу представить, что, по их мнению, они там видят. Кто или что приходит к ним в темноте. Однажды я нашел трейлер, набитый почти сотней ловушек. Не особо сложные, но многочисленные, они были жестокими и отчаянными. Они окружали одинокий дом на колесах посреди ничего, как армия вторжения, состоящая из ножей, медвежьих капканов, украденного оружия и даже нескольких наспех изготовленных самодельных взрывных устройств. Мне и саперной группе потребовалась неделя, чтобы добраться до передней двери, и к тому времени, как мы её открыли, мы были вполне уверены в одном – это место было так защищено не от воров. Тот, кто устанавливал ловушки, боялся выпустить что-то наружу. Вероятно, это был лишь плод паранойи, подпитываемой наркотиками, но идея, что что-то ждало нас внутри, все равно проникла под кожу. Во время операции офицеры то и дело кричали, что кто-то двигается в прицепе, и вся эта атмосфера накалялась добела. Вооруженные мужчины и женщины лежали на животах, наставив оружие на переднюю дверь, руки тряслись. Мы, наверное, постоянно задавали себе один и тот же вопрос: что там, внутри, напугало хозяина так, что он напичкал каждый сантиметр ловушками?
Когда мы наконец вошли, первое, что обнаружилось внутри – нарколаборатория, что довольно типично. Менее типичным было то, что мы обнаружили там труп, разорванный на куски. Он уже почти превратился в прах, много дней проведя на жаре, но останки человека были разбросаны по всему дому. Стенам. Полу. Потолку. Не могу утверждать, что умер он своей смертью, а над телом постарались падальщики. Возможно, если только койоты научились вскрывать замки. То, что осталось от головы и туловища, выглядело так, будто умирал он медленно и мучительно. Отсутствующие пальцы. Вырванные зубы. Один глаз вырван. Пытки – вот о чем я сразу подумал. Но еще более странным, чем все это, было то, что обнаружилось на кухонном столе рядом с разбитыми мензурками и грязным химическим оборудованием. Кукла. Не детская. Фарфоровая коллекционная кукла, пережившая лучшие дни. Напугала меня до усрачки, учитывая обстоятельства. Я не мог избавиться от ощущения, что тот, кто установил ловушки, сделал это из-за нее. Напрашивался вопрос: кем был тот бедный парень, застрявший в трейлере? И что же с ним случилось?
Копы сразу списали дело со счетов. Мет – это чертовски сильный наркотик. Мы все это знали. Но я не был так уверен. Я видел много странных вещей. Кто знает, что посетило этого бедолагу там, в глуши, вдали от цивилизации. Большая часть жизни проходит там, на просторах полей, в лесах или среди холмов, скрытая от любопытных глаз. При моей работе, понимаешь такие вещи. Огромное количество нерассказанных историй. Несбывшиеся мечты, великие триумфы. Заброшенные холсты. Изрядно потрепанные гитары. Радостные моменты, приходящие и ускользающие. Или не приходящие вовсе. Большинство историй идут по типичному сценарию. Большинство. Но некоторые, как с этой куклой, поднимают глубокие вопросы. Другие на самом деле и не истории вовсе, скорее кошмары, поджидающие следующую жертву.
Этот мир полон спрятанных иголок, ждущих любопытных пальцев.
***
Бывают редкие случаи, когда я советую банку не продавать недвижимость. Такие места становятся частью своего рода запретных зон, которые правительство создает по всей стране. Я вижу только фрагменты этого механизма в действии. Мне не платят столько, чтобы копать глубже. Но есть специальные люди, управляющие худшими из худших случаев. Я не говорю о призраках. Ни один из описанных случаев не стал преградой для продажи. Звучит хреново, я знаю. Вытрите кровь. Отскребите мозги. Выньте дробинки из штукатурки. Если следующей семье, которая переедет сюда, придется уживаться с призраками нескольких наркоманов или недовольных бывших владельцев, что ж, пусть будет так. Нет, чтобы место было объявлено непригодным, оно должно быть не подлежащим восстановлению и опасным для жизни. Я говорю о заводах с бездонными дырами, из которых поднимается столько радиации, что правительству приходится строить поверх хранилища ядерных отходов просто для убедительного прикрытия.
Хотя это довольно экстремальный пример. Большую часть времени мы просто объявляем недвижимость непригодной, ссылаясь на пары радона или мета, и обрекаем на запустение. Как тот дом. Точнее ферму, где семья из пятерых человек жила почти шестьдесят лет. К моменту моего прихода дети выросли, а родители уже давно умерли. Дети пытались сохранить семейный дом, пытались вносить платежи... Но у них были свои долги, и в конечном итоге банк получил свое. На первый взгляд дом выглядел не так уж плохо. Немного запущенный, конечно, но у меня невысокие стандарты. Чертовски низкие, вообще-то. Окна были целы. Граффити не видно. Крыша не разобрана. Даже спутниковая тарелка все еще на месте. Глотая теплую воду, всю дорогу проболтавшуюся под пассажирским сидением, я видел из окна машины дом, относительно нетронутый ничем, кроме природы и времени.
И это заставляло задуматься. Жаль, что я сразу не послушал шестое чувство, которое кричало, что это странно: брошенный дом оставался целым так долго. Я взял ключи, которые дал мне шериф, и пошел внутрь, надеясь на легкую работу. Три часа спустя я вывалился из кухонного окна, которое сам же и разбил, с рубашкой и кожей на спине порезанными на ремни. Еле доплелся до машины, надеясь, что сердце, бешено колотящееся в груди, не разорвется, и обернулся на пустую раму, ставшую моим путем к спасению. На одинокую фигуру, едва видимую из-за яркого солнца, но всё же слишком реальную, чтобы быть всего лишь призраком. Мои раны были свидетельством этого.
Когда врач подлатал меня, я присел в приемной и попытался дозвониться бывшим владельцам. Братьям или сестрам. Пробовал номера один за другим. Нужно было понять, что напало на меня и знал ли кто-нибудь об этом. Если это так, кто-то заплатит за всё. Первым ответил старший сын. Я не стал вываливать на него все и сразу. Задавал наводящие вопросы, не спеша, пока не дошел до подвала. Парень рассмеялся, когда я заговорил об этом. Сказал, что он ненавидел спускаться туда, когда был ребенком, потому что слышал странные звуки, будто стоны. Все они думали, что в темном подвале живет призрак, и чтобы они не лезли куда не следует и не навредили себе, их отец приукрасил этого призрака. Дал ему имя. Мэриан.
Мэриан жила в подвале, прячась среди ящиков с фотографиями и одеждой. Она скрывалась за наполовину разобранной газонокосилкой, мелькала где-то на грани видимости. У Мэриан были длинные ногти и поношенное платье из старого мешка. У неё были черные губы, острый нос и бородавка размером с большой палец. “Мэриан ест детей,” – воодушевленно рассказывал детям отец: “И если бы Мэриан узнала, что над ней живут трое детишек, она бы выбралась из подвала, поползла бы вверх по лестнице, подтягиваясь на длинных, волочащихся по полу руках, проскользнула бы в их спальни, скрываясь в тенях и пооткусывала бы кусочки от торчащих из под одеял сочных пяточек!”
– А что насчет морозильника? Вы его когда-нибудь использовали?
– О боже, нет. Даже сейчас этот подвал меня пугает, а тот морозильник был местом, где жила Мэриан, или по крайней мере мы так думали в детстве, поэтому мы держались подальше от него. Он всегда стоял там, у дальней стены, старый и забытый. Мне кажется, папа раньше охотился, когда мы были маленькими, и хранил в нем мясо, но к моим пяти годам он это забросил.
Он показался мне искренним, поэтому я не рассказал о том, что я нашел в доме в конце осмотра.
Он так и не узнал, что за морозильником скрывается ложная стена, а за этой стеной – второй подвал. Самодельный. Бог знает, как отцу удалось сделать это так, чтобы никто ничего не заметил, но он выкопал и обустроил звукоизолированное помещение. Вырыл комнату примерно размером с типовую тюремную камеру. Мебели было не густо. Единственный матрас прислоненный к одной из стен. Железные кандалы вкрученные прямо в фундамент.
И стоматологическое кресло с модифицированными ремнями.
А еще пятно. Расплывчатое пятно Роршаха коричневых, почти зеленых оттенков, растекшееся в углу. С текстурой. Я знал, что это. Видел такое раньше. Останки, навсегда впечатавшиеся в пол, даже после того, как профессионалы отскоблили тело от поверхности. Сначала я подумал, что кто-то переместил источник пятна. Даже увидел следы ног. Но что-то с ними было не так. Что-то вызывало у меня тошноту. Тот, кто оставил их не наступил в пятно и не разнес его по полу. Сами следы были этим самым пятном. Кто-то или что-то, покрытое разложившимся дерьмом бродило здесь внизу.
До этого момента осмотр был обыденным и скучным, но не каждый день натыкаешься на скрытую темницу. Передо мной внезапно предстала страшная семейная тайна, и события не сходились. Кто-то переместил тело и вымазался в гнили, а потом ходил, оставляя следы? Почему черт возьми он делал это босиком? И почему он не убрал за собой? И как ему удалось быть такими неуклюжим и аккуратным одновременно? Не было даже следов волочения...
Я еще раз вгляделся в следы, и что-то внутри меня сжалось. Маленькие стопы. Женские. Мы все знаем эту историю. Не заставляйте меня повторять её. Подвал в глуши. Ремни и кандалы. Семьянин, которого никто не подозревает. Хорошо же он охотился. Больной ублюдок. Так кто же умер в этом подвале? И кто оставил эти следы?
Они были не только на полу. Трясущейся рукой я посветил на стену, найдя еще несколько поднимающихся вертикально вверх, прямо к потолку. И внезапно по спине побежали мурашки, и мощное ощущение сверхъестественного окатило меня, как ледяная вода. Где-то наверху дул ветер, и стонали деревья. Звуки из другого мира. Я видел это так четко: вот моя машина, стоит в тени, ожидая меня… Так близко и так бесконечно далеко, будто в другом мире. Мне отчаянно хотелось вернуться в него, оставив эту грязную нору позади. Все, что мне нужно было сделать, это выбраться из подвала и направиться к машине. Только я не был уверен, что вообще хочу шевелиться. Казалось, от неверного движение треснет хрупкая идея в моей голове, что преследующее меня беспокойство – воображаемое. Продукт избыточной фантазии, ничего более. И все же у меня было такое чувство, что если я попытаюсь убежать, кошмар выплеснется в реальный мир и бросится в погоню. Я даже попробовал убедить себя, что я не знаю, что произошло в той комнате. Не могу быть уверен. Может они так играли с женой...
А потом я посмотрел на кресло. Снова. На треснутую и облезшую кожу древних ремней.
На которых четко отпечатались следы зубов.
Я глубоко вдохнул и взял себя в руки. Пока я не увижу что-то живое там внизу, мне нужно верить, что я действительно один в этом подвале, поэтому я повернулся и пошел вперед. Смотря строго перед собой. Разумом отрицая мириады тихих стонов и скрипов, которые, казалось, следовали за мной, переходя от тени к тени. Я не мог удержаться от того, чтобы не заполнить пробелы в истории этого подвала, даже когда говорил себе остановиться.
Может быть, она умерла первой. Может быть, он. Может быть, он устал и оставил ее умирать с голоду, или, может быть, его почти поймали и он решил завязать. Может быть, она украла что-то острое и убила себя. Но она умерла, это точно, и она оставалась мертвой долгое время. По крайней мере пару месяцев для такого разжижения тканей. Она растеклась по полу. Кожа. Мышцы. Кровь, как шапка из плесени на забытом кофе. Я буквально видел это. Таймлапс разложения. Буйство красок. Только каким-то образом естественный цикл нарушился. Она не ушла полностью. И никто не пришел, чтобы забрать ее. Это были ее следы на полу, стенах и потолке, ведь так?
Она легла.
Она умерла.
А потом, каким-то образом, она встала.
К моменту, когда я поднялся на верхнюю ступеньку подвальной лестницы, я так сильно перепугался, что весь промок от пота. До сих пор единственными вещами, которые я видел на своем пути, были просто старые коробки, ящики и древний хлам, триммеры и газонокосилки, покрытые паутиной, с выцветшими логотипами. Но это не значит, что я был один. С этим местом было что-то не так. Я чувствовал это. Пульсирующий жар. Осязаемая аура ненависти, даже в отсутствие чего-либо кажущегося реальным. Было настолько жутко, что, когда я открыл дверь, на меня нахлынуло чисто детское облегчение, которые каждый из нас испытывал,ныряя под одеяло, после похода в туалет ночью. Чувство безопасности, защищенности от преследовавшего по пятам монстра.
Я засмеялся.
И тут что-то холодное и твердое схватило мою лодыжку. Рука протянулась между щелями ступеней, как будто прямо из мира фантазии в реальный. Я глядел вниз, с сердцем, грохочущим в ушах, и начал постепенно понимать, что вижу. Первой была рука. Скрюченная. Черная. Как плохо нарисованная тень, видимая только потому, что на нее попал свет, проникающий через открытую дверь. А затем под ней, в тени, лицо, похожее на череп, обтянутый мусорным пакетом, пластик лежит так плотно, что можно различить контур пустых глаз и раскрытого в поиске воздуха рта. Я ожидал чего-то более влажного, чего-то прямиком из плохого фильма ужасов. На самом деле, что бы ни находилось в этом подвале, оно претерпело странную трансформацию. Я видел чудище только частями, поэтому я не могу сказать наверняка, каким оно было. Но оно, черт возьми, не выглядело как призрак или труп или что-то еще, что я когда-либо видел или думал, что видел в жизни или фильмах.
Оно выглядело как монстр, настоящий монстр, и я отреагировал, как ребенок, увидевший страшилище. Я издал какой-то странный, наполовину заглушенный стон страха и с такой быстротой вырвал ногу из хватки, что даже сам удивился. Но что бы ни пряталось под этими ступенями, оно тоже было быстрым. Прежде чем я успел сделать спасительный шаг, оно вышло из своего укрытия, поднялось по лестнице и свалило меня на пол. Последнее, что я увидел перед тем, как впечатался подбородком в кухонный пол, – это то, что Мэриан действительно носила платье из мешковины. Тогда эта странная деталь прошла незамеченной. Но, оглядываясь назад, тот факт, что сын позже рассказывал об этом конкретном предмете одежды, убедил меня, что тайный подвал – дело рук его отца. Он не достался семье вместе с домом. И вдобавок ко всему, отец, должно быть, был настоящим куском дерьма, раз вставил такие отвратительные подробности в историю, которую рассказал своим детям. Вероятно, он сделал это, чтобы если его пленнице удалось убежать и дети увидели это, они бы выдали ее криком.
Конечно, тогда я этого не знал. У меня были только смутные представления о том, что напало на меня. Что-то горящее ненавистью, без сомнения. Что-то, что умерло в той ужасной комнате и вернулось к жизни. Боже, она была так чертовски зла. Она навалилась мне на спину и завыла, как банши, сбитая товарняком. Я обоссался от этого звука, от ощущения беспомощности. От понимания, что это ночной кошмар, от которого я не могу проснуться.
Она впилась мне в спину пальцами, которых я не мог видеть, но чувствовал, как раскаленную добела боль от иглы для татуировки. Это продолжалось всего несколько секунд. Агония была достаточной, чтобы я начал судорожно биться и сбросил ее. Мне нужен был лишь этот шанс, крошечный момент свободы. Я поднялся на ноги и выпрыгнул головой вперед из ближайшего окна. Мне было глубоко наплевать на порезы. Если бы вы почувствовали то, что я почувствовал, они бы тоже вас не волновали. На моей спине остались не просто царапины. Врачи сравнили мои раны с ранами, оставленными медузой, из-за которых мышцы под ними увядают после того, как миллион игл превратили плоть в пористую губку. Мне пришлось сделать пересадку кожи. Мне пришлось избавиться от машины, потому что невозможно было отскрести то, что осталось от моей спины, с кожаных сидений. Даже сейчас моя спина выглядит так, словно по ней проехала газонокосилка. До сих пор болит, когда я надеваю футболку каждое утро.
Забавно, но это не самые страшные мои раны. Просто самые большие. Самые заметные. По крайней мере, из-за шрамов было легко убедить банк не продавать дом. Обычно на это требуется немало усилий, но они лишь взглянули на медицинские отчеты и согласились передать землю тому странному правительственному ведомству, которое занимается подобными вещами. Дом оставили гнить. Никакой документ, ни договор, ни ипотечный платеж не отнимут его у Мэриан. Мы можем только изолировать дом. Землю огородили забором, и на каждом окне налепили так много знаков о токсичном газе, что остается только надеяться, что больше никто не будет настолько глуп, чтобы сунуться туда.
Оглядываясь назад скажу: мне стоило прислушаться к инстинктам.
Бродяги не игнорируют дома без уважительной причины.
Дом съел цветы. Маленький букетик пионов, который мачеха Аарона собрала в своем саду. Тогда-то мы и заметили. Вечером я поставила их в вазу, а утром она была пуста.
– Я не приносила вам цветы, – искренне удивилась мачеха. Дети тоже забыли. Только я и Аарон отчетливо помнили, как она ворвалась в парадную дверь с цветами в руках, торопясь поздравить нас с новосельем.
Аппетиты дома вскоре стали очевидны. Все, что теоретически можно было съесть, исчезало. Мясо не лежало в холодильнике дольше одной ночи. Овощи сгнивали за несколько часов, а потом от них не оставалось и следа. Даже деревянная мебель ветшала со страшной скоростью, ломаясь в течении нескольких месяцев.
Каждый раз, когда что-то подобное случалось, мы с мужем только обменивались понимающими взглядами: даже дети отрицали, что мы буквально вчера ходили за продуктами, или что обеденный стол когда-то существовал.
Конечно, меня это пугало. Я все боялась, что однажды проснусь утром и обнаружу, что у меня нет руки, или что один из детей пропал. Аарон пытался меня успокоить: дом не трогал живых существ. Вообще-то мы все стали намного здоровее, чем когда-либо были. Даже Грейс, пока еще дошкольница, почти никогда не болела. А Дерек вообще был здоров, как лошадь и начал делать успехи во втором классе. И наш белый лабрадор Кинг тоже радовался жизни, несмотря на преклонный возраст.
– Надо переехать, – снова начинала я разговор. – Мы же не знаем, на что он способен. Кто знает, когда он решит, что из нас получится неплохая закуска?
– Да, ты наверное права, – отвечал муж. Он всегда хотел сделать меня счастливой.
И вот, какое-то время мы старательно рыскали по сайтам с недвижимостью, в поисках других домов. Но к тому времени на рынке начался хаос из-за ковида, а мы так удачно успели вложиться на спаде… Все стремительно дорожало, процентные ставки по ипотеке росли. С каждым днем перспектива переезда казалась все более туманной.
А потом Кинг умер. Нам стоило это предвидеть. Он стал очень вялым и не ходил по большому целых два дня. Однажды он издал тот странный звук, разбудивший нас посреди ночи… Спустившись вниз, мы нашли его в гостиной. Мертвым.
– Мы все решим утром, – крепко обнял меня Аарон. Кинг был моей собакой еще до того, как мы поженились. Я обняла друга в последний раз, прощаясь.
А на утро он исчез. Грейс и Дерек радостно носились по двору, Аарон готовил блинчики, а я смотрела на океан. Внезапно ко мне подбежал Дерек с собачьей игрушкой в руках.
– Мам, смотри! Наверное соседская собака оставила у нас во дворе. Там их целая куча!
– Это плохо, – сказала я Аарону в тот вечер. – Это неправильно.
– Может и к лучшему. Они счастливы.
– Потому что не помнят, что у них вообще была собака. Они любили Кинга. А теперь его просто… как не было.
Аарон закатил глаза.
– Не всякая боль – хорошая боль. О некоторых вещах лучше забыть.
А я вспомнила собственное детство. Мою любимую черную кошечку Присциллу. Соседский ротвейлер задушил ее… Тогда в первый раз умер кто-то, кого я любила.
Еще несколько недель я не до конца понимала, что произошло. Все время ждала, что она придет и свернется рядом со мной калачиком в постели, как только поправится. А потом до меня дошло, что она уже никогда не “поправится”... что есть в жизни невосполнимые потери.
– Смерть домашнего животного – одна из вех взросления. – Я просто не могла согласиться с мужем. – Одна из тех вещей, что определяет тебя как личность, то, что ты помнишь.Это оставляет шрам. Шрамы украшают наши души.
– Я люблю тебя. И все твои шрамы. Но никто не ищет смерти специально. Если мы можем защитить детей, почему бы это не сделать?
– Ладно. – И я свернулась рядом с ним калачиком, слишком измотанная, чтобы спорить.
***
– Кому принадлежал этот дом до тебя? – спросила моя сестра Эми однажды за бокалом вина. Я все ей рассказала, но когда попыталась доказать свои слова, пролив немного вина на пол, дом отказался сотрудничать. Лужица так и осталась на кафеле. Дом умел хранить секреты.
У Эми был сын, Картер – второклассник, как и Дерек. Мы потягивали вино и наблюдали, как они носятся на заднем дворе, колошматя друг друга мягкими мечами.
– Нам продала его какая-то старушка. Одинокая. Решила перебраться в дом поменьше.
– Хм. Разве это не фишка людей, сбагривших последнего ребенка в колледж? А у нее как будто вообще не было семьи.
Я задумалась об этом на несколько секунд. Теперь, когда сестра проговорила это вслух, формулировка продавца и правда прозвучала странно. Я хотела продолжить рассуждения, но дети начали ругаться и мы отвлеклись. А когда вернулись на кухню, я уже и забыла, о чем говорили.
– Как думаешь, это дом испортил вкус вина? Похоже на уксус, – сморщилась я.
– Ну я не против небольшой выдержки. К тому же я всегда знала, что у тебя беда с головой.
– Так и знала, что ты мне не поверишь.
– О нет, я верю тебе относительно дома, правда. Просто еще и считаю, что у тебя беда с головой.
После отъезда Эми, я вспомнила ее бесцеремонный комментарий о предыдущей владелице и задумалась. А что если у той женщины была семья? Что если они умерли в этом доме? Их тоже стерло? Помнила ли она родных?
Я не могла заснуть, вопросы хороводом кружились в голове, пока я, наконец, не сдалась и не направилась на кухню. Со слабой надеждой открыла холодильник в поисках оставшегося кусочка торта, но конечно же его уже давно не было, как и бумажной тарелки и всего остального. Кухня за пару часов стала абсолютно стерильной: ни крошек, ни пятен молока и сока… На столешнице можно было делать операцию.
Так что я отправилась в свой кабинет и нашла информацию о предыдущем владельце. Ее звали Памела Чанг, больше пятидесяти лет она владела этим домом в полном одиночестве. Не очень понимая, что собираюсь сказать, я набросала ей электронное письмо, приглашая выпить кофе и обсудить некоторые особенности дома.
Было уже три утра, так что я не надеялась получить ответ еще несколько часов, а то и дней, но она ответила. Почти сразу. Пригласила меня к себе этим утром.
***
Квартира Памелы уже превратилась в свалку. Конечно все было не настолько запущено, как в телепередачах, но все поверхности были заставлены грязной посудой и отходами, а сама квартира смутно попахивала супом.
– Тебе придется извинить меня за такую небрежность в хозяйстве, – сказала Памела, когда я отряхнула диван, прежде чем присесть. – Боюсь, пятьдесят лет в этом доме убили во мне уборщицу. Хотя я варю отличный кофе. Хочешь?
Я кивнула, и она направилась на кухню. В беспорядке этого места было что-то успокаивающее. Я вдруг поняла, что уже несколько месяцев не вытирала пятно от кофе с кофейного столика, не стирала полотенце… В этом просто не было необходимости.
Несколько минут спустя хозяйка вернулась с кофе, оказавшимся и правда таким вкусным, как было обещано.
– Дом странно влияет на зерна, правда? – сказала она, отхлебывая из чашки. – Одна из тысячи незаметных вроде мелочей.
– Вы… вы обнаружили у дома необычные свойства?
– Конечно же. Этот дом все время голоден. Не обязательно в плохом смысле, пойми меня правильно, но на мой взгляд – да. Однако, как и в случае с любым другим инструментом, все зависит от того, как им пользоваться.
Она отхлебнула кофе, оценивающе глядя на меня и продолжила:
– Скажи, вы с мужем оба собственники?
– Конечно.
– Рада за вас. Вот оно, настоящее партнерство. А я из богатой семьи. Они никогда не доверяли моему мужу, так что дом был безраздельно и полностью моим. И только я все помню.
– Риэлтор сказала, что у вас не было мужа. И вообще семьи.
– О, именно так мир это и помнит. Единственная правдивая версия событий осталась здесь, – она постучала костлявым пальцем по своему лбу. – У меня тоже были дети, прекрасные дети. Но теперь все исчезло. Дом стер их. Я и не возражаю. Есть что-то особенное в том, что они остались только в моей памяти. Тебе так не кажется?
***
Я ушла со встречи с Памелой потрясенной, но с уверенностью, что не сошла с ума. Дом питался мертвецами. Я как раз обдумывала, что это будет значить для нашей семьи, когда Эми позвонила мне.
В истерике.
– Что? Что случилось? – снова и снова спрашивала я, надеясь, что она успокоится. Хотя я не хотела знать. Эми была не из тех, кто рыдает по пустякам. Тому, что она билась в конвульсиях на том конце провода, могло быть только одно объяснение.
– Картер! – наконец выдавила она. – Он шел домой из школы. Переходил дорогу. Наверное не посмотрел… Врачи… сказали, что все случилось мгновенно. Он ничего не почувствовал…
Картер был центром жизни Эми. Она была матерью-одиночкой всю его жизнь и все, что бы она ни делала, вращалось вокруг сына. Мы с Аароном пытались поддержать ее во время подготовки к похоронам и церемонии, связывались с родственниками, помогали организовать кремацию…
Но мы не могли быть с ней круглые сутки. Она начала пить. Бокал шардоне вечером превратился в бутылки чего покрепче, зажатые в руке все время. Она пялилась в телевизор невидящими глазами, едва способная встать с дивана, чтобы дойти до туалета.
Все это время урна с прахом Картера с выгравированным на боку именем смотрела на нее с каминной полки – неотступное и неумолимое напоминание о том, что его больше нет.
Самое худшее, что я даже не могла упрекнуть ее. Что оставалось ждать от скорбящей матери? Единственный огонек ее жизни погас.
– Она просто будет пить, пока не умрет. И я ничего не могу с этим поделать.
Аарон прижал меня к себе.
– Если только… – начал он.
– Если только что?
– Ну ты чего. Только не говори, что не думала об этом. Будет совсем как с Кингом. Помнишь, какими счастливыми были дети на следующий день после его смерти?
– Мы не сотрем Картера.
– Ладно. Но если мы этого не сделаем, возможно следующей придется кремировать твою сестру.
Тем вечером я порезалась, когда брилась. Капли крови катились по ноге в ванную и исчезали даже не дойдя до слива.
И я представила, как умираю в этом доме. С какой скоростью разлагается и исчезает мое тело. И то, какими счастливыми будут дети на следующее утро, даже не помнящие, что у них когда-то была мать.
Тогда я впервые по-настоящему начала бояться своего дома. Да, это всего-лишь инструмент. Но опасный инструмент, ведь он приводил к забвению, что еще хуже смерти.
И вот так я стояла, дрожащая, несмотря на потоки горячей воды, молясь о том, чтобы умереть вне этих стен.
Но все же я не была готова уехать. Этому инструменту, каким бы опасным он ни был, можно было найти применение.
***
– Подъем, – сказала я Эми несколько дней спустя. – Я знаю, ты не хочешь, но надо.
– Нет, – слабо ответила она, не отрывая глаз от телевизора.
– Я серьезно. Тебе нужен гребаный дневной свет. Здесь уже воняет. Ты никогда не почувствуешь себя лучше, если не постараешься.
– С чего бы мне хотеть чувствовать себя лучше? Зачем мне это?
– Ты права. – Слезы навернулись мне на глаза. – Права.
Той ночью я дождалась, когда сестра отключится, накрыла ее одеялом и забрала урну Картера, уходя из дома.
Аарон обнял меня на пороге, увидев скорбный груз в моих руках.
– Ты поступаешь правильно. Ты спасаешь ее.
В доме были горячие точки, где он ел намного намного быстрее. Кухня. Ванная. Но хуже всего – подвал. Все, что находилось внизу, исчезало за считанные минуты. Он однажды проглотил целую пиццу меньше чем за полчаса.
Я спустилась туда с урной Картера, быстро поцеловала ее и поставила на пол.
Следующий час я, сидя на лестнице, наблюдала как сначала с урны сошли все пятна и отпечатки пальцев. А потом изнутри раздался тихий звук, будто шершавый, как наждак язык, медленно вылизывал стенки.
А потом металл вдруг поплыл у меня перед глазами, а когда я потерла их ладонями, оказалось, что с урны исчезла надпись. Имя Картера исчезло.
Я подошла к урне и подняла ее. Легкую. Пустую.
***
На следующее утро я проснулась от стука во входную дверь. Эми стояла снаружи в спортивном костюме.
– Что происходит?
– Я проснулась с дичайшим похмельем и сделала худшее, что может сделать женщина: встала на весы. Когда я успела набрать почти семь кило?! Что ж, представляю тебе новую здоровую Эми! Хватит мне сидеть в одиночестве и жалеть себя! Я выйду в мир и возьму то, что хочу!
– Здорово. А чего ты хочешь?
– Разве не очевидно? – Она обвела рукой мой дом. – Отличный муж. Отличные дети. Потрясный дом! У тебя просто жизнь мечты, сестренка! И я не успокоюсь, пока не обзаведусь такой же!
Слезы потекли у меня по щекам, и я понимала, что никогда не объясню ей, отчего.
– С тобой все в порядке? – заволновалась сестра.
– Все будет хорошо, – ответила я, зная, что это ложь.
И помахала ей на прощание, наблюдая как слезинки исчезают в ненасытной глотке дома.
За следующие несколько месяцев после встречи с убийцей домашних животных я уничтожила две дюжины ему подобных. Сначала пришлось непросто, но со временем у меня появился собственный метод, включающий камеру, тихие тапочки и очень острый нож.
Я жалею только о том, что некоторые все же ушли живыми. По разным причинам: одни никогда не спали, другие просыпались от каждого шороха – а я не могла рисковать оставить детей сиротами.
И все же, я проделала грандиозную работу. Было чем гордиться. Тем не менее, все происходило весьма прозаично и нет смысла вдаваться в детали. К лету чистка стала для меня привычной рутиной.
А потом бронь оплатил совершенно неожиданный человек. Семидесятилетняя старушка. Очень странно, но… Дом привлекал только людей особого склада ума. И никакой ошибки быть не могло.
Я оказалась чертовски права.
***
Она приехала на винтажном белом бьюике, похожем на лодку своими плавными линиями. Абсолютно седая, низенькая, согнутая почти пополам старушка едва выглядывала из-за руля. Должно быть ей было нелегко смотреть на дорогу.
– Могу я помочь вам с багажом? – спросила я, когда гостья медленно и аккуратно спустила ноги на подъездную дорожку.
– О, я путешествую налегке. – Она даже не взглянула на меня, не отрывая глаз от дома. – Только с сумочкой.
Позади раздался резвый топот: Грейс и Дерек бежали к нам.
– Кто вы? – спросила Грейс.
– Это гостья.
– Вы не похожи на наших гостей, – добавил Дерек.
– Думаю, ты прав, мальчик. – Старушка откликнулась с игривой улыбкой. – Я отличаюсь от большинства людей.
Она так смотрела на детей… от этого мне было не по себе.
– Вы двое, вернитесь в дом, а я пока устрою нашу гостью.
Дети убежали, оставив старуху с тоской смотреть им вслед.
– Прелестно, – начала она. – Дивная семья. А их отец? Он управляет заведением вместе с вами?
– Мы живем без отца.
– Конечно без. Полагаю, они его вообще не помнят.
По спине у меня пробежал холодок. Она что-то знала об Аароне? Он должен был исчезнуть для всех, кроме меня.
– Как пройти в комнату?
– Сюда. – Я старалась не выдать то, как меня взволновали слова гостьи.
Оставив старуху в комнате, я побежала в жилую часть дома и включила монитор. Камера показывала, как она достала из сумочки небольшой сверток и положила на кровать. А когда развернула, я увидела внутри вроде бы случайный набор предметов: плитку шоколада, прядь волос, одинокую розу и мертвую птицу. Гостья присела рядом и замерла, не отводя глаз от предметов.
А потом, едва слышно…
– Ешь, – проворковала она. – Давай. Здесь найдется что-нибудь тебе по вкусу.
Дом всегда был очень осторожен и не раскрывался перед посторонними людьми. Но эта женщина и правда отличалась ото всех остальных. Все те гости, которыми я кормила дом, были очевидно порочны, хоть и считали, что хорошо это скрывают.
Эта женщина держала свою натуру при себе. Эта женщина была похожа на меня.
– Не делай этого, – прошептала я Дому.
– Ты у нас хороший мальчик, правда? – Старуха запустила скрюченные пальцы в сумочку и достала маленький нож. – У всех есть маленькие слабости. Угощения, перед которыми мы не в силах устоять.
Нож вонзился в ее палец. Кровь полилась на покрывало. А потом воздух наполнило знакомое шуршание и кровь исчезла.
Старуха торжественно кивнула.
– Все хорошо, дорогой. Теперь я тебя увидела. Давай, бери остальное, не стесняйся.
Роза начала стремительно увядать и вскоре превратилась в пыль. А за ней и остальные подарки. Гостья дождалась, пока последние частицы праха исчезнут, свернула ткань и сложила обратно в сумку. Затем спокойно встала и вышла вон.
Пару минут спустя, в парадную дверь постучали.
– Боюсь, я здесь не задержусь, – начала старуха. – И возможно нам будет полезно поболтать здесь, на крыльце. Надеюсь вы простите мне желание остаться снаружи.
Я кивнула и вышла, закрыв дверь.
– Кто вы? – спросила я под громкий стук сердца в ушах.
– О, у меня было много имен. Люди, которым я не нравлюсь, зовут меня Каргой. Я ненавидела это имя, но, полагаю, стоит носить его с гордостью.
– Чего вы хотите?
– Совершенно ничего. Просто услышала о новом домовладельце и захотела с вами связаться. Видите ли, у нас с вами одинаковый бизнес. На мгновение я забеспокоилась, что мы можем наступить друг другу на пятки. Знаете, я уже сталкивалась с подобным в прошлом, довольно неприятный опыт. Но у наших домов, очевидно, совершенно разные вкусы.
– Не уверена, что понимаю, о чем вы говорите.
– О, думаю ты прекрасно понимаешь. Но я отдаю должное твоей осмотрительности, милочка. Это всегда положительно сказывалось на моем деле, а я играю в эту игру куда дольше тебя.
– Я хотела бы, чтобы вы ушли.
– Конечно, дорогуша. Полагаю, мы обе будем надеяться, что больше никогда не увидим друг друга. – Она сделала пару шаркающих шажков вниз по лестнице и слегка помахала мне рукой напоследок. – Кстати, милые дети. Следи за ними повнимательнее, в наши дни в городе небезопасно.
***
На долгие недели у меня в животе поселилась пустота после встречи с Каргой. Одна мысль о том, что она где-то там владеет таким же особенным домом, с его способностью стирать людей из существования, пугала меня до чертиков.
Каждую ночь я ловила себя на одних и тех же мыслях. У меня всегда было только двое детей? Была ли у меня когда-нибудь кошка? Может быть я с кем-то встречалась после Аарона? Конечно, не было никаких шансов узнать это доподлинно. Если Карга кого-то скормила своему дому, они бы просто исчезли, раз и навсегда. Все, что осталось бы – кучка бесхозного хлама, как тогда, когда Дом съел Кинга и остались лишь его игрушки.
И я понятия не имела, где ее найти. Она говорила, что живет в нашем городе, но это едва ли сужало круг поисков. Плюс она была умна, точно не из тех, кто оставляет следы. И она совершенно меня не боялась. Ни на йоту.
Да, я и надеялась, что больше никогда ее не увижу.
А потом, провожая Дерека в школу, я заметила рядом с его шкафчиком шкафчик без имени. Но внутри лежал рюкзак и сменная одежда. Школа просила подписывать вещи детей, поэтому я, стараясь не вызывать подозрений, аккуратно порылась в сумке в поисках бирки с именем или любого упоминания о ребенке, которому она принадлежала.
И ничего не нашла.
– Дерек, чей это шкафчик?
– Ничей. Это “ничейный” шкафчик. В школе их целая куча. В них что-то лежит, но оно ничейное.
– Сколько? – спросила я дрожащим голосом. – Сколько в школе ничейных шкафчиков?
– Мама, ты меня пугаешь… – Мой сын начал оглядываться по сторонам в поисках учителя, друга, кого угодно, кто смог бы спасти его от собственной матери.
– Сколько их? – Я очень старалась не допустить панику в голос.
– Десять может быть? Одиннадцать?
По наитию я посмотрела поверх его плеча в окно на забор, окружающий школу. И тогда увидела ее.
Карга наблюдала за нами из своей машины с легкой улыбкой на лице. Что-то с ней было не так… Она выглядела куда моложе. Лет на пятьдесят, не больше. Теперь она сидела прямо, а в волосах седые пряди перемешались с черными.
Наши глаза встретились, и она кивнула, прикрыв глаза в раздумьях. А потом резко сорвалась с места и уехала вдаль с бешенной скоростью. Паника сдавила мне грудь.
– Уходим, – крикнула я Дереку. – Мы должны идти!
– Но уроки еще даже не начались…
– Сейчас же!
Я ехала в детский сад Грейс, выжимая из машины все. Пыталась дозвониться воспитателю тысячу раз, но все время попадала на голосовую почту. Эта женщина никогда не брала трубку, черт ее дери!
Начался проливной дождь, и я почти ничего не видела. Нервная дрожь сотрясала мое тело. И я то и дело оглядывалась на сына, просто чтобы убедиться, что он все еще со мной.
Наконец, мы добрались до небольшого домашнего детского сада. Обычный небольшой дом, заваленный детскими игрушками, но это максимум, что мы могли себе позволить. Да и Грейс любила это место.
Я ворвалась внутрь, волоча за собой Дерека. Несколько детишек возраста моей дочери играли в кубики и смеялись, совершенно не обращая внимания на грозу, разбушевавшуюся снаружи. Разве в группе было так мало детей? Я смутно припоминала, что когда впервые привела сюда Грейс, в садике было куда более людно, но… такого ведь не могло быть? Никто на моей памяти не уходил.
– Где Грейс? – сказала я воспитательнице. – Кое-что случилось. Ей нужно вернуться домой.
– О, должно быть вы что-от напутали. Жаль, что вам пришлось проделать весь путь сюда под этим жутким дождем… Грейс забрала бабушка всего несколько минут назад.
Я могла бы начать вопить на нее. Могла бы кричать не переставая еще долгие часы. Но это нисколько бы не помогло. Мы с Дереком вернулись к машине. Я не плакала. Не могла себе этого позволить. Потом у меня еще будет время. А сейчас нужно было подумать.
– У тебя есть сестра. – сказала я сыну, садясь в машину. – Ты помнишь ее, правда?
– Грейс? Конечно, я знаю!
– Хорошо. Потому что пока мы ее помним, она еще не исчезла. А значит, у нас есть шанс ее спасти.
Реки бывают обманчиво-спокойными. Наверняка вы уже видели, как они сверкают на солнце. Иногда вода в них, гладкая, как стекло, настолько прозрачна, что можно увидеть дно.
Но только не в реке Саскуэханна.
Несколько футов от берега – и вода становится совсем тёмной, и чем дальше к середине реки, тем темнее.
Дело не только в плохой видимости – под спокойной гладью реки скрываются сильные подводные течения. Всё дело в скалах – вокруг них вода закручивается мощными вихревыми потоками. Кое-где камней на дне так много, что подходить туда, не надев спасательного жилета, по меньшей мере неразумно.
Но, возможно, всё было бы не так уж плохо, если бы не подводные ямы.
Нельзя недооценивать силу воды. За миллионы лет она проделала кучу отверстий в твёрдой породе на дне реки. Глубокие, отвесно уходящие вниз ямы, которые засасывают в себя всё, что проплывает рядом. Нам рассказывали о заблудившихся рыбаках, которые пытались спасти зацепившуюся леску, но их засасывало вниз, и они погибали. Из-за течения и плохой видимости извлечь тела практически невозможно.
И вот я оказался в маленькой лодке, плывущей над навеки оставшимися в тёмной подводной могиле костями.
Не знаю точно, правдивы эти истории или нет, но я всегда старался надевать спасательный жилет. Несколько моих друзей поступали так же, но всегда находилась парочка, считавшая это проявлением «слабости». Будто защитное снаряжение принижало их «мужественность». Мы тогда были маленькими и глупыми. Мы были детьми. Просто один мальчик сказал, что плавает достаточно хорошо, и мы двинулись в путь, не взяв запасных жилетов.
По правде говоря, не стоило нам этого делать.
Нас было четверо в лодке: Карл, Хосс, Бен и я. Лодка была большой, в ней поместился маленький дорожный холодильник и ящик со снастями. Мы собирались сами поймать себе что-нибудь на ужин. Из-за загрязнения окружающей среды часто речную рыбу есть не станешь, но мы любили порыбачить, выбравшись за город. К тому же нам просто нравилось болтать и дурачиться, представляя себя викингами или речными пиратами, пока лодка медленно дрейфовала вниз по течению.
Мы причалили к небольшой скале, поднимавшейся над водой прямо посреди реки. Тут хватало места, чтобы рыбачить, сколько душе угодно. Настоящий крошечный остров с площадкой посередине, на которую можно было уложить наши упакованные в дорогу обеды и устроиться с удочками вокруг.
Вскоре рыбалка была в разгаре. Лично я ловил сома, другие отдавали предпочтение язям и окунькам. Рыбы чувствовали себя в безопасности и охотно заглатывали наживку. Они, может, и рады были бы спрятаться, но не могли справиться с искушением при виде извивающегося прямо перед мордой червяка.
- Вот чёрт, моя леска застряла! – Хосс яростно выругался. Он без толку рванул удочку ещё пару раз – похоже, что крючок за что-то зацепился.
- Я потратил десять долларов на эту блесну! – он был очень зол, и его сложно за это винить. Для нас, детей, десять долларов были большими деньгами.
- Ты же не собираешься нырять, чтобы отцепить её? Ты никогда её там не найдёшь, - я попытался его предостеречь. – Десять долларов – не так уж много, зато жив останешься.
- Ха, да я в команде по плаванию, мне это раз плюнуть! – он начал снимать с себя брезентовый жилет, явно собираясь прыгнуть в воду и вернуть блесну.
- Хосс, не будь дураком, - предупредил Карл. – Если вода захочет тебя убить, не найдётся на свете человека, который смог бы с ней справиться.
- Заткнись! По крайней мере, я не трус, - Хосс встал и, оттолкнувшись от борта лодки, опустился в воду. – Я мигом.
Не успели мы и слова сказать, как он нырнул и скрылся из виду.
А мы ждали.
И ждали.
- Чёрт, мне это не нравится, – я начал волноваться. Прошло слишком много времени.
- Я ему помогу, – Карл снял куртку и обвязал верёвку вокруг пояса. Он передал другой конец нам с Беном:
- Если почувствуете рывок, тяните изо всех сил!
Мы оба кивнули и ухватились за верёвку, а храбрый мальчик нырнул в воду.
Пару секунд спустя мы почувствовали рывок такой силы, что едва сами не слетели в воду.
- Святые угодники! – мы упёрлись ногами в борт и потянули изо всех сил. Этого оказалось достаточно, чтобы край лодки начал медленно погружаться в воду, а одна из наших коробок со снастями упала в реку, погрузившись на дно в хороводе пузырьков.
- Нам надо выбраться на камни! – крикнул Бен. Хорошая идея. Если лодка перевернётся, мы все можем утонуть, несмотря на спасательные жилеты. Бен потянул изо всех сил, выбрав достаточно длины, чтобы я смог обвести верёвку вокруг скального уступа. Мы перебрались на островок и с новыми силами принялись тянуть.
Казалось, мы боролись с какой-то невидимой силой, которая хотела удержать наших друзей. Я не знал, удастся ли нам победить, но мы должны были попытаться. Мне казалось, что прошли часы, хотя на самом деле едва ли миновало больше минуты, прежде чем верёвка, наконец, сдвинулась с места, и оба мальчика, как пробки, рванули к поверхности. Мы вытащили их обоих на камни и, подхватив под руки, перенесли подальше от воды.
Карл выкашливал воду, а Хосс уже начал синеть. Бен изо всех сил лупил его по спине, пока его тоже не начало выворачивать. Оба мальчика лежали, задыхаясь, на камнях.
Тогда я посмотрел вниз.
И увидел на их голых ногах синяки в виде отпечатков ладоней.
---
Пожалуйста, не стесняйтесь оставлять комментарии о качестве перевода и
о самих рассказах. Надо расти над собой, и без обратной связи тут
никак не обойтись.
---
"Старая деревня" - цикл из чуть более чем дюжины рассказов, часть из
которых я ранее выкладывал на Пикабу (пока меня в очередной раз не
забанили, на этот раз навсегда). После переноса их можно найти у меня в
профиле или на нашем канале в ТГ: Сказки старого дворфа (вообще, все работы сперва публикуются там; заглядывайте, нам будет приятно).
Соланж Божирон ходила по этажам своей парижской квартиры. Она знала, что время на исходе. В 1940 году жители Лондона спали под затемненными окнами под звуки воздушных налетов, сотрясавших фундамент их домов. Но Франция еще не видела разрушений, причиненных Гитлером. Все это должно было измениться.
У нее было два выхода. Она могла бежать из города и отказаться от своего роскошного образа жизни, или ждать вторжения немецких войск и надеяться, что ей повезет, и она окажется в числе тех, кто уцелеет.
Портрет актрисы Марты де Флориан. Источник фотографии: pinterest.com
Она посмотрела на картину, на которой была изображена ее бабушка, купающаяся в вихрях бледно-розового муслина, с ее дьявольской улыбкой и задалась вопросом:
- Что бы сделала бабушка?
В девятнадцатом веке ее бабушка, Марта де Флориан (на фото выше) , была актрисой. Будучи популярной куртизанкой, она накопила роскошные сокровища и внушительный список ухажеров, включая премьер-министра Франции Жоржа Клемансо. Теперь раскрасневшийся профиль ее бабушки смотрел на дверь, за которой скрывалась ее внучка.
Г-жа Божирон решила, что у нее достаточно бабушкиной смекалки, чтобы не оказаться в "деревянном ящике", выданном правительством. Она запихнула несколько ценных вещей в свой чемодан, а куклу Микки-Мауса поспешно бросила на пол. Пустые, без зрачков глаза куклы смотрели в ответ. Дверь закрылась.
Взгляд на заброшенную квартиру. Источник фотографии: AFP/Getty
Семьдесят лет спустя аукционист месье Оливье Шоппен-Жанври получил звонок насчет квартиры, наследники которой скончались. Ему сказали, что квартира была заброшена во время Второй мировой войны, а хозяйка продолжала платить за аренду, пока не скончалась в возрасте девяноста одного года.
Его работа заключалась в том, чтобы составить опись содержимого квартиры.
Он не ожидал чудес. Квартира могла пережить немецкое вторжение, но она не могла пережить воров-мародеров. К тому же, маленькие старушки, которые бросают квартиры, не оставляют после себя сокровищ.
Месье Жанври вошел в декадентское фойе, его ноги подняли тучи семидесятилетней пыли на бесценных восточных коврах. В одном из углов он увидел чучело страуса, которое смотрело на него с недоумением, желая узнать, кто посмел потревожить его сон. Стены были оклеены обоями с цветочным рисунком и картинами в золоченых рамах.
Внутри квартиры. Источник фотографии: AFP/Getty
Одна картина, изображающая женщину в профиль в розовом платье, привлекла внимание Жанври. Он сразу узнал художника - Джованни Болдини, "мастера размаха". Он никогда не знал о существовании этой картины и не узнал натурщицу. Подсказка была в другом углу комнаты, где плотная дамасская портьера пропускала свет на богато украшенный деревянный туалетный столик.
Туалетный столик. Источник фотографии: AFP/Getty
Под слоем пыли и паутины скрывались стеклянные флаконы духов, серебряные гребни для волос и небольшие книги, но истинное сокровище лежало в ящиках туалетного столика. Открыв скрипучие ящики, Жанври обнаружил любовные письма "в маленьких упаковках, обернутых лентами разных цветов".
Одно из этих писем содержало визитную карточку с нацарапанной любовной запиской от Джованни Болдини к Марте де Флориан. Дальнейшие раскопки выявили упоминание об этой работе в книге вдовы художника, где говорилось, что она была написана в 1898 году, когда госпоже де Флориан было двадцать четыре года.
Жанври попал в точку. Позже картина была продана на аукционе за 3,4 миллиона долларов.
Если у вас в подвале пылится картина Болдини, вы, вероятно, можете смело уходить на пенсию. Картины Болдини очень сложно найти. Он так много путешествовал, что его картины оказались разбросаны по всей Европе, что стало кошмаром для каталогизатора.
Портрет печально известной возлюбленной Болдини является его самой продаваемой картиной на сегодняшний день.
- Даю. Неделю назад мой личный никчемни притащил в дом лишнего никчемни. Причём, ещё страшнее, чем сам. Я думал такое уже невозможно, чтоб страшнее быть. Но ошибся. Розовое лицо, пахнет цветочками, ноги кривые тонкие две штуки торчат.
- А у вас мальчик или не мальчик?
- Дак их разве различиш.
- Вы што к никчемни в душ не заходили ни разу?
- Вы што не видите, какой я весь седой и дыбом? Конешно заходил! Надо же проверить, чего он там торчит так долго, вдруг жреть чивота без меня. Вроде, мальчик. Трусики голубового цвета.
- Надо точно убедиться. Дождитесь, пока никчемни заснёт, принесите ему павука прямо на туловище. Если арет тонким голосом, значить девочка. Если басом, то мальчик.
- А если павук не заарет? За што такие мучени насекомой.
- Павук и не будет арать. Павук ругаться будет паучительно нехорошими словами разными, они не любят по никчемни ползать.
- А кто тогда арать будет?
- Я щаз арать начну. Забыли про павука. Расказуйти что ваш никчемни и лишний никчемни делали.
- Сидели в моей квартире, на моем диване, ели мою колбасу они! Потом хихикать начали и ротами друг в друга муа-муа делать. А потом лишний никчемни приволок свои тапки и поставил в моем колидори!
- Ето нехороши симптомы. Надо кошичкины меры пердпринимать, а то лишний никчемни корни пустит в вашей квартире и заполонит её всю.
- Што мне делать?! Я на псе готов.
- Лишни тапки уже обработали?
- Ещё как обработал!
- Теперь приступайти к кошичкиному гипнозу. Жмякайте своего никчемни лапками вот так и испускайти изо всех сил мощное кошичкино внушение:
"НАМ НИКТО СЮДА НЕ НАДА. НИКЧЕМНИ ЩАСТЛИВ ЖИТЬ У КОШИЧКИ АДИН".
- Как часто жмякать и какую часть?
- Каждые три часа. Части пробуйте разные, надо штоб внушение равномерно распределялось по никчемни.
- А если лишний никчемни апять припрется?
- Дверь им обоим не акрывайти. Пусть на коврике спят, если с первого раза не поняли, хто в доме главни. Никаких разножений, без кошичкиного согласия.
- Дя!
- Ещё вопросы есть?
- Есть. А зачем никчемни тащут в дом тувалетную бумагу? Есть же язык для етава.
Жил был Одинокий Сервер. Он
стоял в тёмной комнате, мигал индикаторами и день и ночь гонял данные юзерам. Он помнил всё: каждый запрос, каждый сбой, каждый пакет,
потерявшийся десять лет назад.
Люди,
приходившие к нему, думали, что он просто железная коробка. Они тыкали в
кнопки, требовали отчёты и сердились, когда он не сразу отвечал. Они не
знали, что у него есть своя тихая жизнь — мир из нулей и единиц, где он
был не ящиком, а чем то важным, нужным людям.
Однажды пришёл Инженер. Он не тыкал в кнопки. Он сел на пол, прислонился спиной в засаленном свитере к тёплому корпусу и сказал: «Я знаю, ты устал». Накинул капюшон на голову и задремал.
И тогда Сервер впервые за всё время прислал не отчёт, не ошибку, а просто тихую строку в лог, понятную только им двоим:
ECHO: "Спи спокойно. Система стабильна.".
А за окном медленно падал снег. И всё было на своих местах.
Всем привет, мои мальчишечки и девчоночки! Да, сегодня речь снова пойдёт про Кордицепс однобокий. Но если я сделаю очередной пост о бедных муравьях-зомби, то меня закидают чем-нибудь коричневым и липким. Однако, у меня возникла идея написать вам сказку про него, но я решил также умаслить и любителей Вархаммера, коим я сам и являюсь)
Прежде пара слов про кордицепс, так сказать "для тех, кто в танке".
Кордицепс однобокий - это гриб-паразит, который заражает муравьёв древоточцев, заставляя их забираться на верхотуру, умирать там, а после гриб прорастает из муравья обильно рассыпая свои споры, и дальше процесс повторяется.
Итак, сказка.
Этот отдалённый аграрный мир был одним из десятков тысяч таких же мирков Сегментума Ультима. На планете располагалась дюжина городов-ульев, где миллиарды граждан Империума трудились не покладая рук, и не видя света солнца, которое щедро обдавало своим теплом золотые поля пахотных земель, раскинувшихся на сотни километров вокруг ульев. Эти плодородные почвы возделывали фермеры, собирающие круглогодично урожаи различных зерновых культур. Эта планета кормила десяти планет в соседних системах: обеспечивала пропитанием миры-кузницы, лишённые тепла и света под свинцовым покрывалом тяжёлых туч.
Джон Доу служил в местных силах СПО. Сегодня была его очередь стоять в ночном дежурстве. По правде сказать, Джон любил такие дежурства, в отличии от его сослуживцев. На десятки световых лет вокруг планеты всё вокруг было спокойно: ксеносы не осаждали соседние планеты, варп-штормы не сотрясали ткань реальности, даже местные представители Администратума не создавали населению излишних бюрократических трудностей. По меркам Империума - это был рай.
Джон сел в своё кресло, которое он заботливо притащил в надзорную вышку, раздвинул крышу, нажатием пары кнопок на панели управления, достал из кармана палочку лхо и принялся любоваться звёздным небом. Он всегда его манило, Джон мечтал, что однажды он бросит службу в СПО, и вместе с рекрутами отправиться покорять галактику вместе с миллиардами других гвардейцев. Здесь жизнь была слишком размеренной и тягучей даже для рая на земле.
Сегодня звезды были особенно яркими, Джону даже показалось, что с неба сорвалась одна звезда будто белая искорка, слово её сдуло ветром со звёздного неба, а может быть это дым лхо так на него подействовал. Что-то попало ему в глаз и Джон потер его, чтобы избавиться от неприятного жжения.
- Чертовы фермеры опять обрабатывают свои поля по ночам, и снова не уведомили нас об этом, - пробурчал про себя Джон и поднял крышу и ставни в своём куполе. - Проклятье, надеюсь, что у меня теперь не опухнут глаза, как было в прошлый раз!
Джон бросил дымящуюся палочку в урну и сел за свой когитатор для написания очередного отчёта, который никто никогда не будет читать.
На утро глаза уже не болели, но сильно хотелось спать. Джон попрощался с сослуживцами и побрёл в казарму отсыпаться.
Ночной случай давно уже забылся, дни сменялись днями, недели неделями. Джон вдруг подумал, как давно он не ходил в увольнительную, а ведь он любил тот роскошный ресторан под крышей соседнего города-улья. Хозяева сделали даже балкон за раздвижными стенами, чтобы можно было любоваться на просторы полей и лугов, что простирались далеко внизу, в нескольких километрах, почти за облаками. Чтобы отужинать в таком месте, нужно было оставить месячное жалованье, но оно того стоило.
Джона как магнитом тянуло в этот ресторан, несколько часов езды через поля, и десяток лифтов в улье показались ему целой вечностью. И вот, наконец, перед ним распахнулась последняя дверь, а в глаза ударило заходящее солнце, пробивавшееся лучами с обширного балкона. Голова была словно из ваты, звуки становились всё больше глухими и отдалёнными, а ноги сами несли его к перилам. Ему вдруг стало жарко и он рванул на себе китель, оголив грудь, которая тяжело вздымалась от его глубокого дыхания.
Джон Доу схватился руками за перила балкона, он уже ничего не понимал, внутри всё клокотало, от какой-то безудержной эйфории. Мундир стягивал тело, а кожа казалось вот-вот лопнет от избытка эмоций. Костяшки пальцев побелели от напряжённой хватки, казалось, что он больше никогда в жизни не выпустит из рук перила этого балкона. Лицо его сияло просветленной улыбкой, а по щекам текли слезы.
Когда в ресторан ворвались арбитры с огнемётами было уже слишком поздно. То что раньше было солдатом - ныне лишь силуэт раздутый, местами разорванный и опутанный странными серыми нитями, как заплесневелый хлеб. Изо рта и трещины в грудной клетке тело испускало из себя мириады белëсых спор, которые ярко переливались в лучах заходящего солнца и летели вниз, разносимые потоками тёплого вечернего ветра.
Блогеры даже мусор ходят выкидывать в вечерних платьях и на каблуках. Красивые женщины сидят в томных позах на фоне заката с бокалом шампанского, откинув волосы назад, и прядь волос падает на шею. Со случайно встреченными подписчиками они делают чмоки в воздух около щёк и восклицают: "Ой, лапуся, как же я рада тебя видеть!" Потом садятся в блестящую машину без верха и исчезают, хохоча и развеваясь шарфом.
А тут всклокоченный енот бегает по секс-шопу, матерно бубня под нос и таская коробки для диагоналей. Любимые джинсы в стирке, остальные внезапно покрылись пятнами. Какое шампанское - я вчера рыла подкоп под трубу стамеской. Сегодня из особых примет - синяк на руке и рыжие вздыбленные патлы.
- Это не вы пишете на Пикабу? - упс. Слава настигла внезапно.
- Есть такое, по местоположению или по волосам вычислили?
- И по анальным втулкам на фото. - точно, ювелирная витрина мелькала в посте. Вот так меня ещё не опознавали. )
Привет, пикабушник, никнейма которого я не знаю! Ты сделал мой день. Если что, скажи, что я существую, а то многие не верят.
Произведение американской писательницы нигерийского происхождения, лауреатки многочисленных литературных премий. Она сочиняет фантастику как для взрослых, так и для детей, вплетая в свои произведения африканскую мифологию и социальные проблемы. Здесь обыгрывается классический сюжет с взаимоотношениями человека и ИИ. Чем же закончится "гениальный" проект, профинансированный крупнейшими нефтедобывающими компаниями? Узнаем.
Источник изображения: https://bryte-eyed-athena.tumblr.com/post/650022672152035328/nnedi-okorafor-and-africanfuturism
Зомби не ходят, если им не прикажут!
Зомби!
Зомби!
Зомби не остановятся, если им не прикажут!
Зомби не повернут, если им не прикажут!
Зомби!
Зомби не думают, если им не прикажут!
Отрывок из песни «Зомби» Фелы Кути, нигерийской исполнительницы и самопровозглашённой вестницы безгласных.
Мой муж меня бил. Так я и очутилась в тот вечер за нашим домом, в паре шагов от кустарника, продравшись сквозь высокую траву к нефтепроводу. Наш маленький домик находился на самой окраине деревни, считай в лесу. Так что никто не видел и не слышал, как он меня колотил.
Выбраться туда – лучшее, что я могла сделать, чтобы оказаться подальше от мужа, не распалив его ярость ещё сильнее. Когда я уходила за дом, он знал, где я нахожусь, и что я одна. Но он был слишком самовлюблённым, чтобы догадаться, что я подумывала о самоубийстве.
Мой муж пил, как и подавляющее большинство членов Народного движения дельты реки Нигер. Алкоголь помогал им держать в узде собственные гнев и беспомощность. Рыба, креветки и речные раки, обитавшие в ручьях, вымирали. От питьевой воды женская утроба увядала, а мужчины, в конце концов, начинали мочиться кровью.
Был один родник, откуда я набирала воду. Неподалёку возвели контрольно-измерительную станцию, и теперь источник загрязнился, приобрёл дурной запах, а маслянистая плёнка на поверхности воды переливалась радужными сполохами. Фермы, где выращивались маниока и ямс, с каждым годом давали всё меньше урожая. От самого воздуха кожа покрывалась слоем грязи и пропитывалась вонью чего-то, словно находившегося на последнем издыхании. В некоторых местах всегда царил день из-за шумных газовых факелов.
Моя деревня была полным дерьмом.
Будто этого мало, членов Народного движения давили как мух. Убийства совершались походя, всё чаще и в открытую. Членов Народного движения расстреливали на улицах, переезжали на автомобилях, утаскивали в болота. Больше их никто не видел.
Я пыталась подарить мужу хоть толику счастья. Но после трёх лет в браке моё тело по-прежнему отказывалось вынашивать его детей. Понять причину его растерянности и печали легко… Но боль остаётся болью. И её он причинял мне регулярно.
Единственным и важнейшим из того, что принадлежало лично мне, была отцовская гитара. Корпус выполнен из отличной полированной древесины абура, пикгард – из чудесного черепахового панциря. Потрясающая ручная работа. Отец говорил, что древесина, использовавшаяся для изготовления гитары, происходила от последнего лиственного дерева в дельте. Если поднести инструмент к носу, в это легко верилось. Гитара прожила десятки лет, но всё ещё источала аромат свежесрубленного дерева, словно хотела поведать тебе свою историю, ведь никто другой этого не сумел бы.
Без отцовской гитары не существовало бы и меня. В молодости он проводил вечера у бараков, играя для всех желающих. Люди танцевали, хлопали в ладоши, закрывали глаза и слушали. Звонили мобильные, но на них никто не обращал внимания. Однажды его остановилась послушать моя мама.
Я во все глаза смотрела на быстрые, длинные пальцы отца, пока он играл. О, эти гармонии. Он мог создать что угодно через свою музыку – радуги, рассветы, паутинки, поблёскивающие утренней росой. Мои старшие братья не проявляли интереса к тому, чтобы научиться играть. Но я – да, и отец показал мне всё, что знал сам. И теперь уже мои длинные пальцы ласкали струны. Я всегда обладала музыкальным слухом, а пальцы мои двигались даже ловчее, чем отцовские. Я была хороша. По-настоящему хороша.
Но вышла замуж за глупца. Эндрю. Поэтому играла на гитаре только за домом. Подальше от него. Гитара стала моим утешением.
В тот судьбоносный вечер я сидела на земле прямо напротив нефтепровода. Он проходил через задние дворы всех жителей. Моя деревня построена на нефтяном месторождении, как и деревня, где я выросла. Моя мама жила в похожем поселении до замужества, как и её мать. Мы – Люди Нефтепровода.
Моя бабушка по материнской линии стала известна тем, что частенько лежала на нефтепроводе, проходившем через родную деревню. Она оставалась в этом положении часами, слушая и гадая, что за чудесные жидкости текут по массивным, бесконечным стальным трубам. Это было до появления Зомби, разумеется. Я рассмеялась. Попробуй она полежать на нефтепроводе сейчас, пала бы жертвой жестокого убийства.
Так или иначе, когда мне становилось особенно тоскливо, я брала гитару и выходила сюда, чтобы устроиться прямо напротив трубы. Я понимала, что заигрываю со смертью, находясь так близко, но в таком настроении мне было всё равно. На самом деле я даже приветствовала возможность лишиться жизни. Просто чудо, что мой муж не разнёс гитару в щепки в приступе пьяной ярости. Тогда бы я наверняка улеглась на нефтепровод. Возможно, поэтому он предпочитал лишний раз расквасить мне нос, но не трогал инструмент.
В тот день он лишь влепил мне сильную пощёчину. Понятия не имею, за что. Он просто зашёл в дом, увидел меня на кухне и – шлёп! Может, неудачный день на работе – он усердно трудился в местном ресторане. Или одна из любовниц его отвергла. Возможно, я что-то сделала не так. Не знаю. Мне было плевать. Кровотечение из носа только начало останавливаться, и звёзд перед глазами сверкало уже поменьше.
Мои ноги находились в считанных дюймах от нефтепровода. В ту ночь я рисковала сильнее обычного. Погода стояла более тёплая и влажная, чем я привыкла. А может, всё дело в моём горящем, как от жала пчелы, лице. Даже комары особо не раздражали. Вдалеке я увидела Ннеку, женщину, что практически со мной не разговаривала – она купала младших сыновей в большом тазу. Какие-то мужчины играли в карты за столом в нескольких домах от нас вниз по улице. Ночь стояла тёмная, меня окружали крошечные деревца и кустарники, и даже ближайшие соседи жили в отдалении, потому я была скрыта от посторонних глаз.
Я вздохнула и положила руки на струны гитары. Я принялась выводить мелодию, которую исполнял отец. Вздохнула вновь и закрыла глаза. Я всегда буду скучать по отцу. Ощущение вибрирующих под подушечками пальцев струн дарило неповторимое наслаждение.
Я полностью погрузилась в музыку, сплетая ноты в мелодию, а затем воспарила к величественному закату, что освещал верхушки пальм и…
Клац!
Я замерла. Пальцы так и остались на струнах, но вибрация в них уже угасала. Я не осмеливалась пошевелиться. Я не открывала глаз. Щека пульсировала от боли.
Клац! На этот раз звук раздался ближе. Клац! Ещё ближе. Клац! И ещё.
Сердце ухало в груди как барабан, меня мутило от страха. Несмотря на рискованные вылазки, я знала, что не так хочу расстаться с жизнью. Кому бы понравилось, если бы его растерзали в клочья Зомби? Я вполголоса прокляла нигерийское правительство, как это неоднократно в течение дня делали все жители моей деревни.
Хрусь!
Мой средний палец, зажимавший гитарную струну, прервал её вибрацию. У меня начали дрожать руки, но я по-прежнему не поднимала век. Что-то прохладное и острое приподняло мой палец. Мне хотелось кричать. Струну снова дёрнули.
Трунь!
Звук стал глубже и полнее, ведь мой палец больше не заглушал вибрацию струны. Я медленно открыла глаза. Сердце пропустило удар. Существо было ростом около трёх футов, и потому мы находились на одном уровне. Я никогда не видела их вблизи. Немногие переживали подобный опыт. Эти твари постоянно носятся по нефтепроводу, словно стадо очень быстрых быков, и им всегда есть чем заняться.
Я отважилась присмотреться внимательнее. У него действительно оказалось восемь лап. Даже во мраке эти конечности сияли, улавливая крохи самого тусклого света. Будь хоть немного светлее, и я бы сумела разглядеть в них собственное безупречное отражение. Я слышала, что они сами себя чинили и полировали. Теперь эти слухи казались куда более логичными, ведь у кого другого найдётся время, чтобы поддерживать их в столь идеальном состоянии?
Идея создать Зомби принадлежала правительству, и «Шелл», «Шеврон», а также несколько других нефтедобывающих компаний (находившихся на грани отчаяния) предоставили финансирование, чтобы покрыть все расходы. Зомби изготовили для борьбы с незаконными врезками в нефтепровод и терроризмом. Смех, да и только. Правительство и нефтяники уничтожили нашу страну, вскопали нашу нефть, а затем изготовили роботов, чтобы не дать нам воспользоваться собственными богатствами.
Официально их называли Ананси-дроидами-419, но мы говорили об «изобретениях овибо» и, чаще всего, «Зомби» – так же мы прозвали и солдат, которые изводили нас каждый раз, когда им моча ударяла в голову.
Считается, что Зомби способны думать. Это называют искусственным интеллектом. У меня есть какое-никакое образование, годик-два университета, но не по научной специальности. С образованием или без, но как только я вышла замуж и оказалась в этом проклятом месте, то стала такой же, как и все местные женщины – простой селянкой, живущей в районе речной дельты, где Зомби убивают любого, кто прикасается к нефтепроводу, и чей муж то и дело её поколачивает. Что я могла знать об интеллекте Зомби?
Он напоминал гигантского, блестящего металлического паука. И перемещался по-паучьи. Плавно двигавшиеся сочленения и лапы. Он подполз ближе и наклонился, чтобы внимательнее рассмотреть гитарные струны. Когда он это сделал, две из его задних лап простучали по металлу нефтепровода. Клац! Клац! Клац!
Он вновь прижал мой большой палец к струнам и дважды дёрнул, извлекая приглушённый звук! Он взглянул на меня множеством сияющих круглых глаз синего цвета. Вблизи стало ясно, что это не огоньки. Они представляли собой шары, наполненные мерцающей жидкостью цвета синий металлик, напоминающей наэлектризованную ртуть. Я заворожённо в них уставилась. Никто больше в нашей деревне не мог этого знать. Никто не подходил достаточно близко. Глаза из фосфоресцирующего ярко-синего жидкого металла, подумала я. Na wa.
Он сильнее надавил на руку, и я жадно втянула воздух ртом, часто заморгав, отвела взгляд от его гипнотизирующих окуляров. И тогда до меня дошло.
– Ты… Ты хочешь, чтобы я сыграла?
Оно уселось в ожидании, с тихим стуком поместив одну из лап на корпус гитары. Давненько меня никто не просил сыграть для него. Я исполнила свою любимую хайлайф песню, «Love Dey See Road» Оливера де Кока. Я играла так, словно от этого зависела моя жизнь.
Зомби не шевелился, его лапа по-прежнему прижималась к гитаре. Неужели он слушал? Я в этом не сомневалась. Минут двадцать спустя, когда я, наконец, закончила играть, обливаясь потом, он коснулся кончиков моих ноющих от напряжения пальцев. Это было очень нежное прикосновение.
***
По некоторым из труб течёт дизельное топливо, по другим – неочищенная нефть. Миллионы литров в день. Четверть топливных резервов США обеспечивает Нигерия. А взамен мы не получаем буквально ничего. Только смерть от нападений Зомби. У каждого из нас найдётся парочка таких историй.
Когда выпустили первую партию Зомби, об их существовании никто даже не подозревал. До людей лишь доходили слухи о растерзанных в клочья телах возле нефтепроводов, о гигантских белых пауках в ночи, или о мощных взрывах на магистралях, после которых оставались лишь обугленные трупы. Однако в тех местах, где находили мертвецов, всё выглядело нетронутым.
Люди по-прежнему делали нелегальные врезки в нефтепровод, и мой муж в том числе. Я подозревала, что он приторговывает топливом и нефтью на чёрном рынке; но он приносил немного нефти и домой. Оставишь её на пару дней в ведре, и получится нечто, напоминающее керосин. Я использовала этот состав для приготовления пищи. Так что мне ли жаловаться? И всё же незаконные врезки – дело весьма и весьма опасное.
Существовали способы пробить отверстие в нефтепроводе, не вызывая немедленного гнева Зомби на свою голову. Мой муж и его приятели использовали какой-то мощный лазерный резак, украденный из больницы. Однако приходилось соблюдать максимально возможную тишину при резке металла. Хватало одного стука, малейшей вибрации, и Зомби примчались бы за минуту. Многих товарищей моего мужа убили из-за того, что кто-то чиркнул обручальным кольцом или стукнул кончиком резака по трубе.
Пару лет назад стайка мальчишек играла слишком близко от нефтепровода. Двое подрались и упали на трубу. За считанные секунды явились Зомби. Одному из драчунов удалось отползти в сторону. Но второго схватили за руку и швырнули в кусты. Он заработал перелом руки и обеих ног. Чиновники заявили, что Зомби запрограммированы причинять как можно меньше вреда, но… Я в это не поверила, na lie.
Это были жуткие создания. Приближаться к трубе – рисковать погибнуть страшной смертью. И всё же чёртовые штуки проходили аккурат через наши задние дворы.
Но мне не было до этого никакого дела. Муж в те месяцы бил меня смертным боем. Не представляю, за что. Работы он не лишился. Я знала, что он встречается с другими женщинами. Жили мы бедно, но не голодали. Возможно дело в том, что я не могла родить ему детей. Понимаю, это моя вина, но что я могла с этим поделать?
Я всё чаще оказывалась на заднем дворе. И тот же самый Зомби каждый раз меня навещал. Мне нравилось для него играть. Он слушал. Его дивные глаза сияли от радости. Способен ли робот испытывать радость? Я была убеждена, что разумные модели вроде него могли. Неоднократно в течение дня я наблюдала толпу Зомби, снующих вверх и вниз по нефтепроводу с целью что-то подлатать или сделать обход, или чем они там ещё занимались. Я не смогла бы различить своего Зомби среди них.
Где-то на десятый по счёту его визит я совершила нечто крайне странное. Муж заявился домой, так благоухая алкоголем, что, казалось, хватило бы единственной искры, чтобы он взорвался. Пиво, пальмовое вино. И духи. Весь день я пребывала в глубоких раздумьях. О своей жизни. Я зашла в тупик. Я хотела завести ребёнка. Стремилась покинуть этот дом. Жаждала найти работу. Обрести друзей. Мне требовалась смелость. Я верила, что она у меня есть. Я ведь столько раз сталкивалась с Зомби.
Я собиралась расспросить мужа о должности учителя в начальной школе. Я слышала, что они ищут преподавателей. Войдя, он поприветствовал меня неуклюжими объятиями и неловким поцелуем, а затем рухнул на диван. Он включил телевизор. Было уже поздно, но я подала ему ужин – перечный суп, щедро сдобренный козлятиной, курицей и крупными креветками. На этот раз он пребывал в добром расположении духа, несмотря на опьянение. Но пока я стояла в комнате, наблюдая за тем, как он ест, смелость меня покинула. Вся потребность в изменениях растаяла и трусливо забилась в самые дальние уголки сознания.
– Хочешь чего-нибудь ещё? – спросила я.
Он поднял на меня взгляд и искренне улыбнулся:
– Сегодня суп очень вкусный.
Я улыбнулась в ответ, но что-то внутри меня заставило ещё сильнее вжать голову в плечи.
– Я рада, – ответила я и взяла в руки гитару. – Пойду на задний двор. Там такая славная погода.
– Не подходи слишком близко к нефтепроводу, – предупредил он. Но при этом даже не оторвал взгляда от экрана, вгрызаясь в большой кусок козлятины.
Я ускользнула в темноту, пробираясь через кустарник и травы к нефтепроводу. Устроилась на привычном месте. В футе от трубы. Я мягко провела рукой по струнам, взяв несколько аккордов. Это была печальная мелодия, отражавшая то, что давило на сердце. Куда я могла уйти отсюда? И вот такой была моя жизнь? Я вздохнула. Уже месяц не посещала церковь.
Когда он явился, пощёлкивая лапами по трубе, я воспряла духом. Его жидкие синие глаза сегодня сияли особенно ярко. Как-то я купила рулон синей ткани у одной женщины. Материал обладал насыщенным оттенком, напомнившим мне об открытой воде в солнечный день. Женщина назвала этот цвет «лазоревым». В ту ночь глаза моего Зомби переливались именно этим оттенком.
Он замер подле меня. Ожидая. Я знала, что этой мой Зомби, ведь месяц назад он позволил мне наклеить стикер в виде синей бабочки на одну из его лап.
– Добрый вечер, – поприветствовала я его.
Он не пошевелился.
– Сегодня я грущу, – продолжила я.
Он сошёл с нефтепровода, пощёлкивая металлическими лапами по металлу, а когда оказался на земле, зашелестел. Он устроился рядом, как всегда поступал. И принялся ждать.
Я взяла парочку пробных аккордов, а затем исполнила его любимую песню, «No Woman No Cry» Боба Марли. Пока я играла, его туловище начало медленно вращаться – как я поняла, таким образом он показывал, что ему нравится. Я улыбнулась. Когда я закончила, он вновь обратил свой взгляд на меня. Я вздохнула, взяла ля-минор и откинулась назад.
– Моя жизнь – дерьмо, – призналась я.
Вдруг он с тихим жужжанием поднялся на все свои восемь лап. Потянулся, распрямляя их, пока не приподнялся ещё на фут в высоту. Снизу, из центральной части его корпуса показалось что-то беловатое, с металлическим отблеском. Я охнула, схватившись за гитару. Разум призывал меня отодвинуться. Причём быстро. Я подружилась с этим искусственно созданным существом. Я его знала. Или так мне казалось. Но что я на самом деле понимала в том, почему он делал то, что делал? Или зачем навещал меня?
Металлическое вещество выделялось всё быстрее, образовывая лужу в траве прямо под роботом. Я прищурилась. Это оказались провода. Прямо у меня на глазах Зомби извлёк собственную проводку наружу и принялся совершать некие манипуляции пятью конечностями, поддерживая вертикальное положение на остальных трёх. Лапы сновали туда-сюда, трудясь над блестящими проводами. Они двигались слишком быстро, чтобы я могла понять, что именно они создавали. Трава летела во все стороны, а тихое жужжание становилось всё громче.
Затем они замерли. Какое-то время я слышала лишь трескотню сверчков и пение лягушек, да ветер, шелестящий в пальмах и кронах мангровых деревьев. Я чувствовала запах нагретого масла – кто-то неподалёку жарил бананы или ямс.
Я вгляделась в предмет, изготовленный Зомби. Улыбнулась. Ухмылка становилась всё шире.
– Что это? – прошептала я.
Он поднял предмет двумя передними лапами, а задней дважды притопнул по земле, как поступал всегда, стремясь привлечь моё внимание к чему-то важному. Чему-то, мне, как правило, непонятному.
Он вытянул вперёд три своих конечности и принялся исполнять то, что поначалу напоминало попурри из моих любимых песен, от Боба Марли и Санни Аде до Карлоса Сантаны. Затем музыка перетекла в нечто столь сложное и прекрасное, что я расплакалась от радости, благоговейного трепета и восторга. Люди наверняка услышали эту музыку, может, даже выглядывали в окна или открывали двери. Но нас укрывала темнота, трава, деревья. А я всё плакала, не в силах остановиться. Не знаю почему, но слёзы так и лились. Интересно, понравилась ли ему моя реакция. Думаю, да.
Весь последующий час я разучивала мелодию, которую он для меня сыграл.
***
Десятью днями позже группа Зомби атаковала каких-то нефтяников или солдат в глубинах дельты. Десяток мужчин разорвали на куски, кровавые ошмётки разбросало по всей болотистой местности. Те, кому удалось сбежать, заявили репортёрам, что Зомби было не остановить. Один из солдат даже бросил в робота гранату, но существо закрылось от снаряда тем же силовым полем, что ему надлежало задействовать при взрывах нефтепровода. Солдат сообщил, что силовое поле напоминало потрескивающий пузырь из молний.
– Wahala! Беда! – встревоженно кричал солдат телерепортёрам. Его лицо лоснилось от пота, уголки глаз подёргивались. – Злые, злые твари! Я с самого начала так считал! Взгляните, у меня есть граната, но какой от неё прок? Ye ye! Я ничего не мог сделать!
Нефтепровод, закладку которого рабочие едва начали, оказался полностью достроен. Ремонт входил в число возможностей зомби – ремонт, но не полный монтаж. Это было странно. В газетных подборках утверждалось, что Зомби становятся слишком умными, вот только используют свой ум во благо только самим себе. Что они готовят восстание. Что-то определённо менялось.
– Возможно, это вопрос времени, и вскоре чёртовы штуки поубивают нас всех, – заявил мой муж, не выпуская из рук бутылку пива, пока читал об инциденте в газете.
Я решила больше не приближаться к своему Зомби. Они непредсказуемы и, возможно, неуправляемы.
***
Наступила полночь, и я вновь оказалась в привычном месте.
Мой муж уже несколько недель не поднимал на меня руку. Полагаю, он ощущал перемены во мне. А я действительно стала другой. Теперь он чаще слышал, как я играю. Даже в доме. По утрам. После того, как я заканчивала готовить ему ужин. В спальне, когда в гости заглядывали его друзья. И он слышал песни, которые, я не сомневалась, дарили ему незабываемые впечатления. Словно каждый аккорд, каждый звук досконально исследовали учёные и отобрали вручную, чтобы пробудить сильнейшее чувство счастья.
Мой Зомби помог решить проблемы с нашим браком. По крайней мере, худшие из них. Муж не мог меня бить, когда дивная музыка уносила его в прекрасные, цветущие места. Во мне проснулась надежда. Надежда зачать ребёнка. Вера, что однажды я оставлю этот дом и свои обязанности примерной жены, чтобы преподавать музыку в начальной школе. Что моя деревня однажды пожнёт плоды нефтедобычи. И я грезила об объятиях жидкого, тёмно-синего металла, паутинах проводки и музыке.
В ту ночь я пробудилась от одного из этих причудливых снов. Я открыла глаза с улыбкой на губах. Скоро всё точно наладится. Мой муж крепко спал рядом. В тусклом лунном свете он казался таким безмятежным. Его кожа больше не источала запах алкоголя. Я наклонилась к нему и поцеловала в губы. Он не проснулся. Я выскользнула из постели, натянула штаны и кофту с длинным рукавом. Сейчас снаружи полно комаров. Я прихватила с собой гитару.
Я назвала Зомби Удиде Окванка. На моём родном языке это означает «паук ‑ Великий Мастер». Согласно легенде, Удиде Окванка была Величайшим Художником. Она жила под землёй, где собирала фрагменты предметов и превращала их в нечто иное. Она даже могла плести духов из соломы. Мне казалось, что это подходящее имя для моего Зомби. Я гадала, как называл меня Удиде. Я была уверена, что он придумал для меня какое-то прозвище, но сомневалась, что поведал обо мне другим. Не думаю, что ему позволили бы дальше со мной встречаться.
Удиде ждал меня, будто чувствовал, что я выйду в ту ночь. Я широко улыбнулась, на сердце потеплело. Я уселась на землю, а он сошёл с нефтепровода и подполз ко мне. Он нёс свой инструмент на голове. Нечто вроде звезды, сплетённой из проводов. За минувшие недели он добавил ещё больше шнуров потоньше и потолще. Мне было любопытно, куда он убирал эту штуку, когда бегал с остальными, ведь такой крупный инструмент внутри корпуса не спрячешь.
Удиде держал его на вытянутых конечностях. Передней лапой он вывел простенький приятный мотив, от которого по моим щекам заструились слёзы радости. Он пробуждал в памяти образы отца и матери, совсем юных и полных надежд, когда я и мои братья были ещё слишком малы, чтобы жениться и съехать. До того, как выходки солдат, убивавших без разбору, вынудили моего старшего брата перебраться в Америку, а среднего брата погнали на север… Когда колоссальный потенциал ещё не иссяк.
Я рассмеялась, утёрла слезы и принялась наигрывать аккорды, аккомпанируя его мелодии. И в этот миг мы приблизились к чему-то столь тонкому, всеобъемлющему, сплетавшемуся воедино… Chei! У меня создалось впечатление, что я разговариваю с Богом. Нет-нет, это были машина и я. Вы и представить себе не можете.
– Эме!
Наша мелодия мигом распалась.
– Эме! – снова окликнул меня муж.
Я застыла, глядя на Удиде, который тоже не шевелился.
– Прошу, – прошептала я. – Не обижай его.
– Мне написал Сэмюэль! – воскликнул муж, по-прежнему не отрываясь от экрана телефона, пока пробирался ко мне из высокой травы. – В нефтепроводе возле школы есть протечка! И пока ни одного Зомби вокруг! Брось свою гитару, женщина! Пошли, и прихвати…
Он поднял глаза. Его лицо исказила гримаса ужаса.
Время, кажется, остановилось. Мой муж остановился у самой кромки травы. Удиде замер возле нефтепровода, держа инструмент перед собой подобно церемониальному щиту. И я между ними, слишком напуганная, чтобы пошевелиться. Я обратилась к мужу:
– Эндрю, – осторожно начала я. – Позволь объяснить…
Он медленно повернулся ко мне и посмотрел так, будто видел впервые в жизни.
– Моя собственная жена! – прошептал он.
– Я…
Удиде поднял две передних лапы. На мгновение у меня возникло ощущение, что он о чём-то умоляет. Или, быть может, хочет меня обнять. Затем он так резко сомкнул конечности, что высек крупную красную искру и поднял оглушительный звон!
Мы с мужем зажали уши руками. В воздухе запахло только что зажжёнными спичками. Даже сквозь заслон из ладоней я различала отклики, доносившиеся со всех концов нефтепровода. Щелчков раздавалось так много, что они казались перестуком мелкой гальки, бившей по трубам. По телу Удиде прошла дрожь, он отполз обратно и забрался на трубу, ожидая. Они явились огромной толпой. Около двадцати штук. Первое, что я заметила – их глаза. Они горели свирепым ярко-красным огнём.
Они сгрудились вокруг Удиде, выстукивая лапами по трубам сложные ритмы. Я не видела глаз Удиде. Затем все они с ошеломительной скоростью рванули на восток.
Я повернулась к мужу. Он уже ушёл.
***
Слухи разнеслись подобно чуме, ведь сотовые имелись практически у всех. Вскоре каждый щёлкал клавишами, распространяя сообщения вроде «Прорыв трубы, возле школы! Зомби не видно!» и «Спешите к школе, захватите вёдра!». Мне муж так и не позволил обзавестись телефоном. Мы не могли его себе позволить, да ему и в голову не пришло, что он мне нужен. Но я и так знала, где находится здание начальной школы.
Теперь люди считали, что все Зомби взбунтовались, отринув навязанную людьми работу, чтобы поселиться в болотах дельты и заниматься своими делами. Обычно, если воры делали врезку в нефтяной трубе, даже издавая минимум шума, Зомби об этом узнавали в течение часа и за то же время устраняли неисправность. Но прошло уже два часа, а труба продолжала истекать топливом. Именно тогда кто-то решил бросить клич.
Но я-то всё понимала. От Зомби у них было лишь название. Они – разумные создания. Умные твари. Их безумие было последовательным. И большинству из них люди не нравились.
Творящуюся суматоху освещали фары нескольких машин и грузовиков. В этом месте нефтепровод приподнимался над землёй, устремляясь к югу. Этим воспользовались и сняли целую секцию трубы. Розовое дизельное топливо изливалось с обеих концов подобно гигантскому фонтану. Люди столпились под потоком, будто мучимые жаждой слоны, наполняя канистры, бутылки, миски, вёдра. Один мужчина даже держал мешок для мусора, пока топливо не разъело дно, расплескавшись по его груди и ногам.
Большая тёмно-розовая лужа стремительно расширялась в сторону здания начальной школы, топливо скапливалось на игровой площадке. Я унюхала пары ещё до того, как увидела саму школу. У меня начали слезиться глаза, потекло из носа. Я закрыла нос и рот кофтой. Легче не стало.
Люди прибывали на автомобилях, мотоциклах, автобусах, пешком. Все непрерывно печатали сообщения, распространяя весть ещё дальше. Давненько уже люди, не занимавшиеся кражей нефти, не получали доступ к бесплатному топливу.
Кругом сновали дети. Они носились туда-сюда – кто-то с поручениями от родителей, а иные просто не хотели пропустить самое интересное. Вероятно, они никогда прежде не видели, чтобы люди подходили к нефтепроводу и оставались живы. Из салонов машин и микроавтобусов лился хип-хоп и хайлайф. Вибрации от басов душили не меньше испарений. Я не сомневалась – Зомби понимали, что происходит.
Я заметила своего мужа. Он направлялся к фонтану топлива с большим красным ведром. Пятеро мужчин затеяли перепалку между собой. Двое принялись толкаться и пихаться, едва не падая в фонтан.
– Эндрю, – позвала я, силясь перекричать шум.
Он обернулся. Увидев меня, недобро сощурился.
– Пожалуйста! – воскликнула я. – Мне… Мне жаль.
Он сплюнул и пошёл прочь.
– Ты должен убираться отсюда! – крикнула я. – Они придут!
Он резко развернулся и размашистыми шагами приблизился ко мне.
– Откуда, чёрт возьми, тебе знать? Или ты сама их привела?
Словно в ответ на его вопрос, люди вдруг закричали и побежали. Я выругалась. Зомби шли со стороны улицы, вынуждая людей отступать к луже топлива. Я снова ругнулась. Мой муж буравил меня взглядом. Он ткнул мне пальцем в лицо, морщась от отвращения. Из-за царящего вокруг шума и гама я не слышала, что он говорил. Он повернулся и убежал.
Я пыталась отыскать Удиде в толпе Зомби. Но у всех глаза по-прежнему полыхали красным. Был ли вообще Удиде в их рядах? Я уставилась на лапы, высматривая наклейку с бабочкой. Вот она. Ближайший слева от меня.
– Удиде! – окликнула я.
Едва имя сорвалось с моих губ, как двое Зомби, находившиеся в центре группы, подняли две передние лапы. Улыбка сползла с моих губ, я в ужасе разинула рот. И бросилась на землю, закрыв голову руками. Люди всё ещё шлёпали по луже топлива в попытках укрыться в здании школы. Их автомобили продолжали греметь хип-хопом и хайлайфом, фары горели, освещая творящееся безумие.
Зомби сомкнули лапы, высекая две крупных искры. Дзинь!
ФШШ!
***
Я помню свет, жар, запах горящей плоти и волос, крики, переходившие в утробное бульканье. Все звуки доносились словно издалека. Вонь стояла ужасная. Вжавшись лбом в колени, я надолго, очень надолго зависла в этом адском лимбе.
***
Я никогда не буду преподавать музыку в начальной школе. Её здание обратилось в пепел, как и многие посещавшие её дети. Мой муж тоже погиб. Он умер, считая меня шпионкой, братавшейся с врагом… Или кем-то в этом роде. Все погибли. Кроме меня. Незадолго до взрыва примчался Удиде. Он заслонил меня своим силовым полем.
И я выжила.
Уцелел и зреющий внутри меня ребёнок. Ребёнок, которому моё тело позволило сформироваться благодаря чудесной, целительной музыке Удиде. Удиде говорит, что это девочка. Откуда роботу такое знать? Мы с Удиде играем для неё каждый день. Я не могу точно знать, нравится ли ей наша музыка, лишь смутно догадываться. Но в какой мир я её приведу? В мир, где только её мать и Удиде не дают разыграться полномасштабной войне между Зомби и людьми, что их создали?
Я молюсь о том, чтобы нам с Удиде удалось убедить людей и роботов заключить мир, иначе дельта так и будет купаться в крови, металле и пламени. И знаете, что? Вам тоже следовало бы молиться – что, если Зомби приделают себе какие-нибудь плавники, чтобы пересечь океан?
Женщина, завидев мечту на горизонте, немедленно трансформируется в бульдозер. Чуть меньше года назад сбылась моя давняя мечта - я купила гараж. Зажав в руке тоненький пучок денег, я рыскала по округе и искала. Блеск найденного за смешные деньги гаража затмил всё в моих глазах - разрушающаяся стена, мокрая комната, текущая труба и гнутая дверь не смущали абсолютно. Зато там было тепло даже зимой - по ржавым трубам бежала горячая вода. Так началось наше знакомство.
С чего всё начиналось:
Отведя час на то, чтобы подержаться за голову с мыслью "блин, это руками в одну женскую силу не поднять", я решила уходить в зиму сделав всё, что смогу по любимой технологии. То есть из говна и палок. Щель в двери была задута монтажной пеной, сама дверь обклеена утеплителем внахлёст на всё, что было вокруг. Вход в гараж стал напоминать космическую станцию. Фото в процессе, нужно было сделать за день-два, надвигались морозы.
Почти все работы в течение года выполнялись в одну упёртую женскую силу, кроме физически или технологически неподъёмных. Тут уже приходилось брать зубами за яйца пальчиками за пуговичку мужчин.
Прошёл почти год, моё ранчо мечты (да простят меня те, кого это раздражает) преобразилось к очередному уходу в зиму:
1. Отремонтирован подломившийся от сброса снега и льда с крыши козырёк.
2. Выпрямлена дверь, ворота покрашены.
3. Срезана и заменена текущая проржавевшая труба. Кстати, продолжает течь по шву, но уже хотя бы не развалится, буду думать. Ещё раз затопить гараж я не готова.
4. Восстановлена старая кирпичная кладка, сделана внутренняя гидроизоляция и декоративный слой "под камень", осталось покрасить. Гидроизоляция работает нормально.
5. Часть стен отделана гипсокартоном, доделывать буду позже.
6. Установлены стеллажи.
7. Смонтирован из подручных материалов столик с раковиной и краном.
8. Трубы обработаны антиржавчиной и покрашены.
9. Расчищена яма-погреб в мокрой комнате. Сколочена и установлена лестница в яму.
10. Дверь обшита утеплителем на первый слой.
11. Покрашен потолок.
12. Я пока офигела и безмерно благодарна моему гаражу за фитнес и борьбу за вес. Как только перестаю жрать как приличный мужик - начинают позвякивать рёбра. Кто хочет похудеть, но не знает как, вэлкам!
Гараж окружает прекрасный лес, в котором полно интересного - там водят хороводы лоси и зайцы, растёт кедрач и облепиха. Он полон грибов и трав, а что ещё нужно для счастья?
Как вам результат? Всё ещё в процессе, на стеллажах и вокруг хаос, его разгребать нужно. Поскольку что-то делать в заваленном пространстве сложно, решила применить старую, отработанную технологию - делаю кусок, перекидываю сразу всё туда, продолжаю на освободившемся месте, потом упорядочиваю.
Пока у мамы была дача, там всегда кудрявился цветник. Среди прополок-полива-приготовить еду, на цветы толком и времени-то не хватало, так что заниматься им приходилось факультативно. Прошло время и дачи больше нет, но любовь к цветам никуда не делась и самовыражение цветовода пришло прямо под наше окно. Каждый год мама торжественно клянётся, что больше ни-ко-гда. Но только что разве лилию. И вот этот папоротник. И луковицы в магазине напали, пришлось отбиваться, но они были сильнее. Да и вот этот пасьянс из цветных пакетиков с семенами сошёлся. Так что куда теперь деваться - придётся сажать, не пропадать же добру, но больше ничего такого.
К весне подоконник оказывается захвачен рассадой, поцелованной в каждый листик, а я внезапно обнаруживаю себя сверлящей дырки в стаканчиках от сметаны, потому что дренаж или как его там. Вечером, после работы настигает паническое: "У них листики грустные стали." - и мы хором бежим разглядывать листики и гадать что же этим упитанным росточкам не понравилось в этот раз. То ли удобрения до звёзд Мишлена не дотянули, то ли сквозняк какой не по фен-шую дунул. Их в особом порядке выселяют за окно на день, а на ночь строем заводят обратно, приучая то к солнцу, то к холоду. "Ты же всё равно проветриваешь." - заявляют мне и мы с цветами хором лязгаем зубами, потому что их нужно закалять, а я самая морозостойкая в этом доме.
Я не ценитель существ, которые молчат и абсолютно не самостоятельны. Хандрящим цветам я обещаю что-нибудь отрезать и выкинуть, если не одумаются. Цветы пугаются и тут же начинают колоситься с удвоенной силой. Мама гуманист, она смешивает им питательные смеси из удобрений и дарит собранные палочки с бантиками из верёвочек, чтобы им было проще стоять. "Пусть людям будет красиво." - говорит она, глядя в окно на то, как благодарные питомцы распускаются один за другим. И люди ценят, потому что не у всех такое великолепие колосится, а значит нужно с этим что-то делать.
С утра мы рассматривали очередные пеньки от астр и свежую дырку в земле на месте выкопанной лилии. - Значит, людям понравилось. - мама грустно смотрела на убытки. Я молчала, потому что материться при маме - плохая затея.
Я не знаю кто ты, ночной таинственный ценитель прекрасного, подкравшийся с лопатой и выкопавший сегодня ночью лилию. И не видела поклонника прекрасной дамы, срезающего на постоянной основе астры. Надеюсь, у вас всё в жизни будет хорошо и ваши сады будут колоситься у двоенной силой на радость другим ценителям с лопатой, а дама всё-таки дала настойчивому кавалеру с ножом в кармане. Ну а я пойду за камерой видеонаблюдения и табличкой о нём, которые с сегодняшнего дня будут несомненным украшением цветника. От мысли о минном поле удерживает только то, что УК (и это не управляющая компания) таких действий не одобряет.
На месте рядом с палочкой ещё вчера торчала лилия:
Однажды утром одна горбатящаяся за зарплату рабыня забыла завести будильник. Вместо того, чтобы подскочить от резкой трели телефона, она вынырнула из сна, окунувшись в красноватый утренний свет. В её усталом мозгу мелькнула мысль о тех часах, на которые бензоколонка осталась без присмотра. «Меня тошнило, скажу я, – подумала она. – Блевотина была буквально повсюду». Они ей поверят. Или уволят. Так или иначе, уже ничего не исправить.
Она подтянула одеяло к горлу. Можно было спать дальше, но сон не шёл. Она слишком нервничала, да к тому же накатывала головная боль. Она заставила себя подняться и прошла в гостиную. Её мать смотрела в окно. Она даже не повернула головы, когда в комнату вошла её дочь.
– Если тебе интересно, почему я всё ещё здесь…
Её матери было всё равно.
– Анна, ты видела когда-нибудь такой туман?
Та посмотрела в окно. Она едва могла различить здания на противоположной стороне улицы. Всё затягивал багровый туман. От солнца осталось лишь размытое светлое пятно в небе, и перекрёсток укутывал странный полумрак.
Анна закатила глаза и собралась уже распахнуть окно, но мать схватила её за руку.
– Подожди! – воскликнула она. – Что, если он ядовитый? Может, произошла какая-нибудь ядерная утечка, или ещё что-нибудь…
– Ты просто параноик, – заметила Анна и стряхнула мамину руку. Одним быстрым движением она распахнула створки. В комнате сразу стало душно и влажно. В воздухе запахло плесенью, как на улице после долгого дождя. – Вот, видишь? Мы не умерли, всё в порядке.
Мать бросила на неё укоризненный взгляд. Анна отвернулась и взяла ключи.
– Я ухожу, – бросила она.
– Куда?
Анна открыла входную дверь.
– Будто тебе есть до этого дело.
Её мать только вздохнула.
– Осторожнее там…
Анна вышла в подъезд, не потрудившись запереть за собой дверь. «Будто тебе есть до этого дело», пробормотала она себе под нос ещё раз.
В жилом комплексе царила тишина, но в этом не было ничего странного. Анна спустилась к своей машине. Видимость едва ли превышала пару футов [прим.: около шестидесяти сантиметров], так что она не поднимала головы, внимательно следя, куда ставит ногу.
В парке через дорогу играли соседские дети, они крутились на карусели и раскачивались взад-вперёд на качелях. Где-то позади сработала сигнализация чьей-то машины, с каждым гудком головная боль усиливалась. Каждый звук, каждый смех, казалось, вонзался острыми иглами прямо в мозг. БИП-БИП-БИП-БИП-БИП-БИП-БИП-БИП.
Туман, похоже, никого не беспокоил, но Анна чувствовала всё большее напряжение. Руки непроизвольно подрагивали, дыхание участилось. Воздух смыкался вокруг неё, словно стенки удушливой коробки.
Шаги. Прямо за спиной. Выхватив из сумочки шокер, она повернулась и оказалась лицом к лицу с Терри. Паренёк-обдолбыш из соседнего дома, когда-то давно они дружили.
Он нервно улыбнулся, вскидывая руки. Его взгляд остановился на сверкающем наконечнике шокера.
– Эй, эй, всё нормально. Я безоружен.
Убрав шокер, она открыла дверцу машины. Его руки безвольно упали.
– Итак… – Терри, кажется, пытался поймать взгляд Анны. К её удивлению, в его глазах не было и следа обычной красноты.
– Чего тебе? Если хочешь одолжить денег, то это не ко мне, – огрызнулась она.
Он покачал головой.
– Просто хотел попросить подвезти, ничего такого.
Проворчав что-то неодобрительное, она открыла дверцу. Терри забрался на переднее сидение.
– Тебе куда?
– В магазин комиксов. Встречаюсь там с друзьями, – он был необычно немногословен и смотрел прямо перед собой.
Двигатель заурчал, и она выкатилась с парковки.
– Я в университет. Оттуда легко дойдёшь пешком.
Они проехали перекрёсток, и почти сразу краснота сгустилась настолько, что дорога впереди стала едва видимой. Она включила фары, но лучше не стало.
– Вообще-то… – робко пробормотал Терри после долгого молчания. – Не могла бы ты… Ну, высадить меня прямо там? Мне… Мне что-то не хочется сегодня гулять.
– Боишься потерять голову? – она хихикнула. – Я думала, таким, как ты, это нравится.
Он выглядел оскорблённым.
– Шутишь? Посмотри на это! – его голос звучал испуганно.
– Ну да, краснота. К чему ты клонишь?
– Это неправильно. Это… – он застонал и поднёс руку к голове.
Анна нахмурилась.
– Головная боль?
Терри кивнул, на его лице появилось страдальческое выражение.
Она вдруг поняла, что не видит окрестных домов, только дорогу прямо перед собой. Никаких огней. Никаких звуков. Ни одной машины на дороге.
Анна нажала на газ. Двигатель рычал. Наконец в поле зрения появилось здание – жилой комплекс, из которого они выехали. Анна надавила на тормоза, и машина, вздрогнув, остановилась. Оба они замолчали.
– Я… Я что, ездила кругами? – сказала она, чувствуя, как запершило вдруг в пересохшем горле.
Терри медленно покачал головой.
– Ты ни разу не поворачивала. Ни разу.
Они выехали с одной стороны перекрёстка и приехали на другую. То же здание, тот же парк, те же грязные тротуары. Анна закрыла рот, стиснула зубы и нажала на газ. Машина с рёвом пронеслась на красный и скрылась в тумане.
– Тормози, тормози! Ты же разобьёшься! – Терри вцепился в кресло.
– Спорим, нет? – сердито прошипела она.
За несколько минут езды в тумане они не увидели ни одной машины, в которую можно было бы врезаться. Да и вообще ничего не было. Анна вглядывалась в туман по обе стороны от себя. Невзрачные дома. Силуэты. А перед ними – многоквартирный дом. Опять. Снова детский смех. Снова автомобильная сигнализация.
Анна остановилась на середине перекрёстка, достала из кармана телефон и набрала номер матери. Терри сидел молча, глядя перед собой.
– Мама? – произнесла она надтреснутым голосом, когда с той стороны сняли трубку.
Несколько секунд тишины.
– …Да, Анна? Что случилось? – голос матери звучал немного искажённо, словно с телефоном что-то было не в порядке.
– Ты… Ты ещё дома?
– С чего бы мне куда-то выходить?
– Неважно, послушай! Я хочу, чтобы ты выглянула в окно…
– Ой, но там такой туман!
Затаив дыхание, Анна опустила боковое стекло. Тяжёлый, пахнущий плесенью воздух ворвался внутрь; кажется, даже в самом салоне автомобиля повисла красноватая дымка. Она высунула руку и помахала в воздухе.
– Ты меня видишь? Пожалуйста, скажи, что ты меня видишь…
Снова пауза. В окне мелькнула неясная фигура, затем исчезла.
– Да, я тебя вижу. В чем дело, дорогая? Ты в порядке?
Анна вдохнула. Медленно выдохнула.
– Всё нормально. Я просто… Просто еду в университет. Мне нужно поговорить с папой.
– Едешь к этому ужасному учёному? – в трубке фыркнули. – С какой стати…
Анна закрыла телефон и убрала его в сумочку, они тронулись с места. Вперёд, в дымку. Выражение лица Терри не изменилось.
– Ты думаешь… Это конец света? – прошептал он.
– Это не конец света, – категорично возразила Анна. – Я думала, ты сегодня ещё не курил.
– Может, мы оба мертвы, а это – загробный мир.
– Мы живы.
– День за днём, и все проходят одинаково. Умираем и даже не замечаем этого. А потом оказываемся здесь…
Анна вдавила педаль тормоза. Машину окружал густой туман.
– Выходи из моей машины, – бросила она. Его глаза широко распахнулись от ужаса. – Я тебя подвезла, и будет с тебя.
– Н-нет! Ты же не оставишь меня здесь!
Он умолял, он был в отчаянии. Но почему он так боится какого-то тумана? Возможно, у него и имелись на это какие-то причины, но Анне было наплевать. Она вытащила из сумочки шокер. Не хватало ещё спорить с ним сейчас.
– Выходи. Сейчас же.
Терри захныкал, когда Анна протянула к нему руку с зажатым шокером. Распахнув дверцу машины, он выбрался наружу. Повернувшись, бросил на неё умоляющий взгляд, но она так резко тронулась с места, что дверца захлопнулась сама собой. В зеркале было видно, как он бежит за машиной, размахивая руками. Вскоре всё скрылось в тумане.
Анна продолжила движение. Когда впереди снова показался её дом, она не стала останавливаться. И Терри не было видно. По её губам пробежала циничная улыбка. Её предположения оказались верны: она определённо двигалась, а не просто петляла по одному и тому же перекрёстку. Вот только легче от этого не стало.
Она уже в третий раз проехала мимо своего дома. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. На одиннадцатом она попробовала свернуть на перекрёстке и поехала перпендикулярно своему предыдущему маршруту. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.
Каждый раз, когда Анна проносилась мимо, она слышала один и тот же сигнал. БИП-БИП-БИП-БИП. На пятнадцатом проезде она увидела внутри движущуюся фигуру и поняла, что это вовсе не сигнализация. Она припарковалась на своём обычном месте и вышла из машины, заранее представляя, как сейчас отчитает хулигана по полной программе.
Она подошла к окну автомобиля и подняла руку, чтобы постучать, но тут же снова опустила её. Внутри сидела фигура. Именно фигура, иначе не скажешь. Она была телесного цвета, но глаза, уши и волосы отсутствовали. Она снова и снова с механической точностью врезалась лицом в рулевое колесо. Рот открывался и закрывался, делая рваные вдохи, которые через полуприкрытое окно напоминали вой.
Она молча отступила назад, надеясь, что существо не успело её заметить. Как никогда раньше, красная дымка давила на неё, создавая ощущение ловушки, словно она заперта в тёмной коробке, из которой нет выхода.
Голова закружилась, взгляд метался по сторонам. Она не придавала этому значения, пока сидела за рулём, но с каждым разом, как она проезжала мимо своего дома, он становился всё менее отчётливым. Не в том смысле, что его становилось труднее разглядеть, а как бы менее детализированным. Более простым. Словно кто-то в спешке собрал макет дома, не вполне понимая, для чего предназначены те или иные детали.
Окна отсутствовали, или были закрашены, или просто наклеены, словно рекламные плакаты, и местами отслаивались от идеально гладких стен. Игравшие в парке дети пропали, но смех остался – он исходил от спутанных клубков конечностей, которые качались на качелях и крутились на карусели. А потом послышался звук шагов, прямо позади неё. Она повернулась.
Это был Терри. Или что-то на него похожее. Его шея гротескно вытянулась, из открывшихся в ней отверстий валил густой красный дым. Лицо казалось искажённым, оно словно бы слегка подтаяло, а потом его неаккуратно натянули на череп. Слишком длинные руки были подняты к небу в жесте капитуляции.
– О… О боже, – Анна поняла, что ещё немного, и её вырвет. От Терри пахло плесенью, тёмными подвальными углами. Она вытащила шокер и направила его на него. – Оставь меня в покое!
– Подвези меня.
Терри вздрогнул, когда она ударила его шокером, но продолжал приближаться. Красный дым повалил Анне в лицо, она закашлялась и бросилась к машине, глаза слезились.
– Мама, мама! – закричала она в телефон.
Штука, похожая на Терри, приближалась к машине с поднятыми руками, не делая, впрочем, попыток проникнуть внутрь.
– Ну же, возьми трубку! – никакого ответа.
Она выбралась через дверь с противоположной стороны и, обежав машину, бросилась вверх по лестнице. Здесь было слишком много дверей, бесконечные ряды дверей и лестницы, которые упирались в стены или закручивались до тех пор, пока не начинали идти вверх ногами. Это казалось затянувшимся кошмаром, но она не могла уже остановиться.
За спиной снова послышались неровные шаги. Она бежала и бежала, продолжая карабкаться по лабиринту лестниц, пока всё вокруг не стало казаться знакомым. На дверях снова появились цифры. Маленький клочок нормальности в море безумия.
Она дёрнула дверь своей квартиры. Заперто. Быстро вставив ключ в замок, она распахнула дверь. Всё выглядело как раньше – почти. Вместо портретов на стенах висели листы чистой бумаги, вставленные в рамки. Узорчатый ковёр превратился в бетонный пол с нарисованными на нём цветами. И всё это пахло плесенью. Плесенью. Плесенью.
Мать Анны сидела у окна. Голова свешивается наружу, волосы свисают вниз.
– Мама… Мама… – позвала она, тяжело дыша. Лёгкие с трудом вдыхали красноватый туман.
Она игнорировала её.
– Почему… Почему ты молчишь?.. – Анна заплакала. – Почему ты меня не слушаешь… Никогда не слушаешь, когда это важно?
Споткнувшись, она качнулась вперёд и схватила мать за плечо. Развернув её к себе, она увидела… затылок. Ещё одна копна волос на том месте, где должно было быть лицо.
– АННА! – раздался крик. Звук почти разрывал барабанные перепонки, Анна закричала в ответ. – Ты видела когда-нибудь такой туман?
Анна бросилась прочь из комнаты.
– Ты когда-нибудь… – неслось ей вслед из квартиры. – Ты видела когда-нибудь такой туман?
Она перепрыгнула через перила. Ударилась о землю, сильно.
Здесь так много тумана…
Хромая, она добралась до машины. Голос начал стихать. Анна вцепилась в дверную ручку и дёрнула на себя, свободной рукой массируя висок, чтобы унять головную боль. Если она усилится ещё хоть немного, голова расколется. БИП-БИП-БИП...
Она села в машину. Шум стал чуть тише. Она поехала прочь от своего дома, от сигнализации, от этих грубых подделок, имитирующих Терри и маму. Но куда бы она ни двигалась, всё оказывалось затянуто туманом.
Она продолжала ехать. Она ехала до тех пор, пока ей не стало казаться, что она уже не может больше ехать. А потом ещё немного. Пока в зеркале заднего вида не появилась другая машина, похожая на её собственную.
Почувствовав вдруг приступ клаустрофобии, она открыла окна. Запах плесени стал невыносим. Ветер, обдувающий лицо, принёс короткое облегчение, но он усиливался с каждой секундой, перерастая в шторм. Впервые с момента её появления кроваво-красная дымка поредела. И она наконец-то смогла всё разглядеть.
Горизонта не существовало. Мир был плоским, как стол. Впереди тянулись бесконечные ряды перекрёстков. Многоквартирные комплексы, парки и припаркованные машины, освещённые вечно восходящим солнцем, всюду, насколько хватало глаз. А в зеркале заднего вида она увидела водителя машины, ехавшей позади неё. Это была она. Она узнала свои волосы. Но лица не было. А за этой машиной – другая. И ещё одна. И так до бесконечности.
Анна сосредоточилась на дороге, в ушах звенел беззвучный крик, поглощавший её эмоции, разум, всё, кроме тела, заставлявшего машину двигаться. Несколько часов езды спустя датчик бензобака всё ещё показывал «F».
Она хотела остановиться. Но она никогда не остановится. Если она хочет жить, то никогда не остановится. Она не позволит этим тварям её поймать. Прикоснуться к ней. Стать ею.
Никогда. Никогда. Она с досадой ударила кулаком по рулю. БИП. Снова и снова. БИП-БИП-БИП. Головная боль усиливалась. БИП-БИП-БИП. Может, если биться лицом, будет больше проку.
БИП-БИП-БИП-БИП-БИП.
Она никогда не сможет остановиться.
Наш канал в ТГ: Сказки старого дворфа. Ваши отзывы и подписки - наша мотивация продолжать работу.
Я должна была догадаться, что что-то не так, еще до экзамена. Но ничего не привлекло моего внимания. Мне всего 21 год, я в хорошей форме, без болячек и недомоганий. Идеальное здоровье, правда.
Были, конечно, и маленькие странности. К примеру, мне не нужно было стричься уже полгода. Или мелкие царапины и ссадины, которые, казалось, никогда не заживут. У меня даже были некоторые проблемы с насекомыми: иногда я просыпалась от зуда, а оказывалось, что по телу бегают пара-тройка муравьев. Еще иногда я замечала, что к локтям и коленям прилипли кусочки грязи. Но я обожала природу и несколько раз в неделю ходила гулять по лесу, поэтому насекомые и грязь не казались мне чем-то странным.
Поэтому я никогда не связывала все воедино - до тех пор, пока мне не сделали биопсию подозрительной на вид родинки.
Стало понятно, что что-то не так, как только доктор Вагнер вошел в кабинет. После обычных любезностей он сел напротив меня с серьезным выражением лица.
– Нам нужно обсудить результаты вашей биопсии.
Началась паника. Это меланома. У меня рак. Нет, нет, нет. Мне всего 21...
– Мы проанализировали взятые образцы и они не выглядят раковыми. Однако все они мертвы.
– Эм?...
– Все клетки, которые мы проанализировали. С одной стороны в них нет никаких отклонений, кроме того факта что они все мертвые. - Он вздохнул. - Некроз может произойти по разным причинам. Обморожение, например. Правда я не видел никаких признаков обморожения... или чего-то еще, что могло бы вызвать некроз кожных тканей.
– Так что же тогда не так?
– Нам нужно провести дополнительные тесты, - я поняла что за этим ответом скрывается врачебный эвфемизм, означающий "я ни хрена не понимаю".
– И все же, что, по-вашему, это такое?
– Буду честен с вами, Кейт. В настоящий момент я понятия не имею с чем мы имеем дело. - Он принужденно улыбнулся. - Но не волнуйтесь. Что бы это ни было, не думаю, что это большая проблема.
Он ошибался.
Доктор Вагнер удалил родинку целиком и отправил ее в лабораторию. Анализ показал, что все клетки мертвы.
Затем он взял образцы кожи с других участков моего тела. Все они также были мертвы.
– Обычно, когда клетки умирают, в том числе и клетки кожи, они подвергаются апоптозу, - сказал он мне. - То есть они заставляют себя разрушиться, пока не стали слишком старыми и не превратились в раковые. Но эти клетки... они целы. Просто клеточные процессы в них не происходят. Они как будто... застыли во времени.
– Почему это могло произойти?
Пауза. Мучительно долгая пауза.
– Вы недавно подвергались воздействию радиации, экстремальных температур или чему-то в этом роде?
Я отрицательно покачала головой.
– Может быть инфекции?
Я снова покачала головой.
– Я хочу выписать вам направление к ревматологу дабы исключить аутоиммунное заболевание. Также стоит посетить моего коллегу - доктора Менендеса. Он специализируется на редких кожных заболеваниях.
Выходит, он действительно ничего не знал.
Смотря на свою кожу, руки, ноги я не видела ничего экстраординарного,все они выглядели совершенно нормально. Даже здоровыми.
Но что со мной не так?
***
Пока я ждала приема у этих врачей, я решила рассказать обо всем своей подруге Мелани.
Мелани была одной из самых умных людей, которых я знала, и, так случилось, что она изучала биологию. Маловероятно, что у нее возникли бы какие-то идеи, но что мне терять? Не сидеть же без дела просто уставившись в стену, ожидая новых бесполезных анализов?
– Думаю, нам стоит взять образец крови, - сказала Мелани. А потом открыла ящик стола и стала рыться в различных лабораторных принадлежностях.
– Что... прям здесь? Сейчас?
Она пожала плечами.
– Да. Почему бы и нет?
– А у тебя не будет проблем?
– Нет. Доктор Томпсон очень спокойно относится к подобным вещам.
(Как оказалось, доктор Томпсон не очень-то спокойно относится к тому, что студенты берут образцы крови в ее лаборатории, и Мелани чуть не выгнали из универа. Но это уже совсем другая история)
Укол в палец был очень неприятным, но она была достаточно мила и завязала разговор, чтобы отвлечь меня. Мелани спросила о том, как я ушла из школы полгода назад и чувствую ли я себя лучше.
– Что ж, береги себя, - сказала она, похлопав меня по плечу.
Затем она выдавила каплю крови на предметное стекло и накрыла другим стеклом, кровь мгновенно превратилась в полупрозрачную красную лужицу. Эту конструкцию она поместила в микроскоп и стала работать с показателями.
– Что ты ищешь? - спросил я, неловко стоя позади нее.
– Что надо.
– А что надо?
– Просто подожди.
– Хорошо.
Я терпеливо ждала, пока Мелани продолжала работать с приборами, щурясь в микроскоп.
Затем она вздохнула.
– Что... что там?
– Посмотри сама.
Я поднесла глаз к микроскопу.
Я не очень-то разбираюсь в биологии, так как изучаю историю и не пользовалась микроскопом с 9-го класса. Но даже я смогла понять, что происходит: маленькие красноватые капельки, плавающие вокруг, были, вероятно, эритроцитами, а море желтоватой жидкости - плазмой.
– Я не вижу ничего странного.
– А белые кровяные тельца ты видишь?
– Понятия не имею.
Она снисходительно вздохнула.
– Видишь прозрачные частицы?
Я прищурилась и увидела одну. Прозрачную, пятнистую и как бы колючую по краям, а не круглую.
– Да, вроде, да.
– Он не двигается. Никто из них не двигается. - Я слышала ее шаги по полу, когда она начала расхаживать. - Обычно белые кровяные тельца перемещаются по всему организму, пытаясь нейтрализовать угрозы, избавиться от инфекций и тому подобное. Но твои не такие. Я думаю... я думаю, они мертвы.
Я отвернулась от микроскопа, сердце пропустило удар.
– Это полная бессмыслица. Если бы все твои белые кровяные тельца были мертвы, ты и сама была бы мертва. Ты не смогла бы противостоять даже самой легкой болезни или инфекции. Даже самый маленький порез от бумаги был бы смертельно опасен. Но ты... ты в порядке. Ты жива.
Мелани расхаживала взад-вперед по лаборатории, ее голос становился все более взволнованным, беспокойным.
– Существует так много генетических заболеваний и расстройств, которые мы еще не классифицировали. Так много медицинских чудес, которые до сих пор остаются загадками. Что, если ты одна из них? - Она втянула воздух носом. - Как зародилась жизнь? Мы до сих пор точно не знаем. Может ли что-то быть живым, в то время как его клетки мертвы? Раньше мы так не думали. Но ты сидишь здесь. Живая.
Она начала шагать быстрее, взад-вперед, взад-вперед.
По моему позвоночнику пробежал холодок. Мне не нравилось, что Мелани выглядит такой... взволнованной. Такой одержимой. Я чуть не подпрыгнула, когда она вдруг перестала вышагивать, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. На ее лице появилась широкая ухмылка.
– Мы покажем тебя доктору Томпсону. Вот что мы сделаем. Мы можем продолжать брать образцы здесь, в лаборатории. Выясним, что происходит. Это может изменить мир, Кейт. Разве ты не понимаешь? Это может изменить все, что мы когда-либо знали о жизни как таковой.
Я встала и медленно направилась к двери.
– Пожалуй, я пойду. Мне завтра рано вставать на пары.
– Нет, останься! Нам так много нужно обсудить!
Я схватилась за дверную ручку и выбежала в коридор.
Было ощущение, что она последует за мной. Может быть, догонит меня, вколет лошадиную дозу транквилизатора и начнет "экспериментировать" на мне. Но Мелани этого не сделала. Когда я обернулась, коридор был совершенно пуст.
***
Каждая клетка моего тела мертва.
Я посещала случайных врачей, проводила случайные тесты. Заметая следы, обращалась к разным врачам для каждого теста. Но все результаты были одинаковыми. От клеток щеки до клеток кожи и крови - все в моем теле мертво.
Это не имеет смысла. Мои органы работают. Мои почки все еще фильтруют кровь, мои глаза все еще способны видеть. Мои мышцы сокращаются и растягиваются, когда я передвигаюсь. Но какие бы анализы я ни проводила - биопсию, пробы, кровь, - я не нахожу в своем теле ни одной живой клетки.
Я избегала Мелани. Но примерно через три недели после того, как она взяла у меня образец крови, она появилась у моей двери.
Я ответила только потому, что подумала, что это доставка продуктов.
– Мелани, - начала я. - Я не думаю...
Она протиснулась мимо меня в квартиру.
– Я должна тебе кое-что сказать. Пожалуйста, просто присядь.
Мелани выглядела расстроенной. Она больше не была взволнована и очарована мной, но была обеспокоена. Я наконец села, сердце начало колотиться.
– Я отправила образец твоей крови в лабораторию, - вздохнула она, наконец усаживаясь напротив меня. - Там могут делать очень глубокий анализ. И я думала... думала, что это будет хорошим вариантом, что это прольет свет на все. Но... но…
Ее голос дрогнул. Казалось, она вот-вот расплачется.
– Что? Что случилось?
– В лаборатории не просто изучили твои клетки. Они изучили их молекулярный состав. Белки, молекулы, атомы, элементы и тому подобное, - голос девушки снова задрожал. - И все это неправильно, Кейт. Здесь нет ни одной молекулы, которую можно было бы увидеть в нормальной человеческой клетке.
– Что? Что ты имеешь в виду?
– Это грязь, - сказала она, ее голос дрожал. - Грязь и глина. Когда они запустили масс-спектрометр и проанализировали молекулярный состав твоих клеток, он соответствовал профилю грязи, а не органическим молекулам, которые можно найти в человеческом теле.
– Что? Это самая нелепая вещь, которую я когда-либо…
– Ты когда-нибудь слышала о големах? - спросила она, и ее голос теперь звучал как высокий визг.
Голем. Это слово врезалось мне в память. Существа из еврейского фольклора, сделанные из грязи, глины или другого неодушевленного вещества. Одушевленные Богом или каким-то другим существом. Антропоморфные... но вовсе не люди. Оживленные... но вовсе не живые.
– Ты же не хочешь сказать… - Я покачал головой. - Это безумие. Я не могу...
– Шесть месяцев назад, - сказала Мелани, доставая свой телефон. - Ты, Кейт Бенсон, умерла от припадка. Посмотри эту статью. Ты не можешь сказать, что это фото не похоже на тебя.
Я взглянула на экран телефона.
Вся кровь отхлынула от моего лица.
Там была моя фотография. Некролог.
Моя голова поплыла. Я почувствовала слабость. Каждый мускул в моем теле словно застыл.
– Ты... Я не...
– Кто-то не смог смириться с тем, что потерял тебя, - сказала она, положив телефон обратно на стол. - И вот таким образом решил исправить ситуацию.
Я уставился на свои руки. На свою кожу. Сделанную из грязи. Из глины.
![Заражение. 17 трав и специй [2/2]](https://img.vombat.su/xl/images/post/big/2024/04/10/1712774957346.png)
![Заражение. 17 трав и специй [2/2]](https://img.vombat.su/xl/images/post/big/2024/04/10/17127749765152.png)
