Яна Тарасова второй раз за сутки обожгла кипятком засохший пакетик с цейлонской стружкой и начала усердно лупить ложкой по стенкам стакана. В магазине мебели «Табурет’Ко» заканчивался очередной рабочий день.

— Вчера сестра фотки прислала, показывала горный хребет, красота-а-а, — с завистью в голосе рассказывала продавец торгового зала Палкина, растекаясь, словно пролитый кофе на матрасе премиум-класса.

— Здо́рово… — уныло поддержала разговор Тарасова. — А я вчера тоже хребет на фото видела. Свой собственный, после рентгена. Врач сказал, если не брошу сидячую работу, скоро у меня будет полный Тянь-Шань, можно даже туристам показывать.

— Так ходить надо больше.

Палкина потянулась как кошка, хрустнув всеми суставами.

— Так я хожу. До магазина хожу, до пункта выдачи, до мусорки.

— Это всё не то… — Палкина взглянула на возникших в магазине клиентов и перевернулась на другой бок. — Я имею в виду туризм. Пешие экскурсии там, трекинг. Вот ты сколько в день шагов делаешь?

— Не знаю, — задумалась Тарасова, — сорок, наверное.

—Тю-ю-ю, а надо минимум десять тысяч!

— Да куда тут ходить-то? У нас от первого до последнего дома пять тысяч от силы. Эстафету, что ли, бегать?

— А ты куда-нибудь скатайся. Хоть, вон, в Питер, хоть в Москву или Казань. Гуляй — не хочу, выпрямляй хребты, сжигай калории, физически и духовно преображайся.

— Смеешься, что ли? — Тарасова посмотрела на коллегу, как студент-бюджетник на скидки в автосалоне. — На какие я тебе шиши поеду? Вчера у стиралки ТЭН сгорел, собака опять сожрала что-то на улице ― к ветеринару вести надо; Ромка, балбес, заказал какую-то фигню для своего телескопа, а еще успокоительное мое подорожало, теперь оно, наоборот, бесит. Работаешь, работаешь, работаешь, а всё без толку.

— М-да, — зевнула Палкина, — прям не жизнь, а диагноз какой-то! От рассвета до заката! Не о том Родригес свои ужастики снимал. Ну тогда осваивай местные достопримечательности, углубляйся в краеведение.

— Лен, у нас три с половиной церкви, щебеночный карьер, крематорий и памятник цементному мешку.

— Это памятник благосостоянию области!

— Да пофиг. Я всё это еще в детстве облазила, а потом везде успела поработать. Нечего тут делать. И ходить некуда…

— Знаешь, Тарасова, с таким настроем тебе скоро придется наш психоневрологический посетить.

— Ну вот да! Про него я совсем забыла. Можно в турмаршрут включать и на открытках печатать.

— Есть у меня один экскурсовод знакомый, она тебя по таким местам проведет ― ты вообще забудешь, что в родном городе находишься.

— Экскурсовод? У нас? А я-то думала, что это у меня самая бесперспективная работа.

— Смейся сколько влезет, но если согласна, то могу дать тебе контакты, и незабываемые выходные обеспечены.

— Звучит как угроза.

— Ты думай, а я пойду покажу товар, а то у нас там какие-то настойчивые покупашки. Глядишь, кассу даже сегодня откроем.

Палкина, кряхтя, встала с кровати и направилась к посетителям.

Оставшиеся часы Тарасова провела в раздумьях. Сначала она вспоминала, как включить кассовый терминал; затем думала о предстоящих выходных, которые обычно занимала разговорами с мужем и вычесыванием собаки, а потом меняла их местами.

— Ладно, давай номер своего экскурсовода. Уверена, это будут самые незабываемые полчаса в моей жизни.

***

Тарасова пришла на остановку в шесть утра, как ей велела экскурсовод.

— Что это за туризм в такую рань? Я на работу к девяти хожу, — бубнила себе под нос Яна.

Прошло десять минут ожидания, девушка уже хотела пойти домой, но тут из-за поворота вырулил мрачный, как первый день после отпуска, катафалк и зачем-то остановился рядом с ней. Затонированное на сто десять процентов стекло опустилось, и изнутри черной повозки послышался звонкий женский голос.

— Доброго утречка. Яна?

— Э-э-э-э… — закоротило Тарасову. — Да.

— Залезай, нам пора.

Лица́ говорившего не было видно.

— Как пора? Куда?! — испугалась Яна.

— Ну сперва проведу тебе личную экскурсию, посмотрим на привычную жизнь с другой стороны, так сказать, а потом в морг заскочим.

— Я же не умерла? — понимая, что вопрос идиотский, Яна все равно задала его.

— Выглядишь живой, но я бы все равно посоветовала витамины пропить ― вид какой-то загнанный. А если ты про машину, то мне ее дядька всего на денек дал покататься. Я на права неделю назад сдала, а своей пока нет. Вот и решила по максимуму использовать. Ну что, едем?

Тарасова хотела отказаться, но тут дверь машины открылась, и Яна разглядела молодую водительницу в пестром платье и с легкой безуминкой во взгляде.

— Юля, — представилась экскурсовод. — О, кстати, чуть не забыла, — она вышла из машины и закрепила на заднем стекле катафалка огромный восклицательный знак ― «Начинающий водитель», а еще надпись: «Не суди, да не судим будешь!» — Можем ехать!

Ехали с приоткрытыми окнами, так как в машине сломался кондиционер. Юля включила флешку, и все люди на улице оборачивались вслед проезжающей мрачной машине, из которой вперемешку звучали лучшие хиты «Металлики», «Руки вверх» и «Кино».

— Начать предлагаю с культурно-познавательной программы, — сказала Юля и свернула в сторону промзоны.

— Извините, конечно, но в этом направлении из культур только овощеперерабатывающий комбинат, но на эти культуры я насмотрелась, когда в студенческие годы там глазки́ из картошки выковыривала.

— Нет, мы едем в уникальное место: первую в мире Живую галерею.

Закончив говорить, Юля снова включила поворотник и поехала в сторону строительной базы.

При въезде на территорию машина уперлась в шлагбаум. Из будки лениво выкатился заспанный охранник и, увидев черную траурную «карету», обратился к экипажу:

— К кому? Надеюсь, к гендиру?

— Нет, мы на выставку, — ответила Юля.

— Ясно, проезжайте, — грустно вздохнул охранник и поднял препятствие.

— Добро пожаловать в первую Живую галерею, — поприветствовал девушек начальник производства, взяв с них по двести рублей и протянув в обмен каски. — На нашем предприятии трудится уникальный маляр-художник Денис Иголкин, — начал экскурсию мужчина, провожая девушек в рабочую зону. — Он знаменит своей невероятной любовью к тяжелой технике и рисованию, а также способностью совмещать это в виде нательных шедевров.

Тарасовой казалось, что ее разыгрывают. Это был обычный завод, и люди здесь были самые обычные.

— Позвольте представить: первая картина в нашей Живой галерее. Максим Максимович, — подозвал начальник какого-то толстенького дядьку, перепачканного в солидоле. — Максимыч, у нас экскурсия, — ввел подчиненного в курс дела мужчина в белой каске.

— Понял, — кивнул тот и, повернувшись спиной, начал задирать куртку вместе с майкой.

— Может, не надо? — хотела было отвернуться Тарасова, но тут перед ней предстала невероятная татуировка, каких она раньше никогда не видела.

— Двадцатипятитонный автокран «Клинцы», — произнес начальник, показывая на спину Максима Максимовича.

Кран выглядел как настоящий. Татуировщик смог изобразить детально каждый узел машины: шланги, рычаги, гидравлика, опоры — всё было прорисовано до мелочей, включая потертости на стреле крана.

— Пятнадцать лет на нем отработал, — гордо сказал Максимович, — мой боевой товарищ.

— Круто, да? — улыбнулась Юля, заметив завороженный взгляд Тарасовой.

— А-а-ага…

— Пройдемте дальше, — предложил экскурсовод.

В течение часа девушки разглядывали мужские шеи, предплечья, спины, животы, а иногда и более интимные зоны, забитые самой разной техникой: от автовышек до экскаваторов. Водители с гордостью демонстрировали свои татуировки, а в конце экскурсии Яну даже познакомили с художником. Правда, парень был слишком увлечен творчеством и потому немногословен.

— Я и не знала, что у нас такие таланты водятся. А почему вы не ездите по стране со своей выставкой? — поинтересовалась воодушевленная культурным открытием Тарасова.

— А вы представьте: двадцать пять мужиков возить год по командировкам и при этом следить, чтобы они всегда были трезвые, чистые и вели себя прилично. Никаких нервов не хватит.

***

— Куда теперь? — спросила Яна, когда они выехали с базы.

— Теперь на концерт. Сегодня у нас выступает местный оркестр, снискавший мировую известность. Они играли для великих людей в самых разных точках глобуса.

— Быть не может, что в нашей деревне есть такие знаменитости, — фыркнула Тарасова. — Почему я раньше никогда не слышала?

— Просто на их концерты обычно ходят по особым приглашениям, но у нас есть VIP-доступ, — объяснила Юля.

«Очень интересно, что за доступ такой», — размышляла про себя Яна, и только когда машина свернула на кладбище, поняла, о чем речь.

— Что мы тут делаем? — спросила Тарасова, когда экскурсовод припарковалась неподалеку от большого скопления людей.

— Сегодня тут прощание с одним очень богатым бизнесменом. Играет тот самый ритуальный оркестр, про который я говорила.

Вокруг было много людей в очень элегантных нарядах. Судя по смешкам и каким-то отстраненным разговорам, никто особо не скорбел, пока не объявили выход музыкантов.

— На скрипке ― Алешка, мы с ним в детстве в музыкалку ходили, — подтолкнула Яну экскурсовод. — Его соло — просто взрыв мозга.

Яна хотела уйти. На подобных церемониях ей было тяжело находиться, и меньше всего хотелось слушать траурный марш, который потом долгие месяцы играл бы в памяти, не давая заснуть. Но тут ударил оркестр, и гвалт, стоявший в воздухе, утих.

Музыка была бесконечно прекрасна и лирична. Ни намека на мрачнейшую часть шопеновской сонаты, но при этом чувственное и проникающее в самое сердце исполнение заставляло души раскрываться. А когда казалось, что прекраснее уже быть не может, скрипач заиграл соло. От переизбытка чувств многие начинали рыдать. Не смогла удержаться и Тарасова. Привыкшая к синтезированной, пережатой различными форматами электронной попсе, Яна не справлялась с нахлынувшими эмоциями. Нет, от музыки не хотелось грустить. Хотелось жить, но слезы сами текли рекой. Под этот массовый плач и прощались с бизнесменом, который, как потом узнала Тарасова, был очень малоприятной личностью.

— А познакомишь с артистами? — спросила Яна после церемонии.

— Рада бы, но они улетают через три часа в Гонконг, боюсь, не успеем. Да и у нас впереди еще гастрономическая часть.

— Вообще, мне советовали больше ходить, — вспомнила Яна.

— С этим как раз проблем не будет, — кивнула Юля, заводя двигатель.

— А можем по дороге в какой-нибудь SPA заглянуть? Вы ведь знаете недорогие и хорошие места? — заерзала Тарасова в кресле.

— Спина болит?

— Ага, я бы на массаж сходила, — щурилась от боли пассажирка.

— Знаю я одно место. Будешь как новенькая, — улыбнулась экскурсовод и поддала газу.

Через пять минут катафалк заехал на парковку спортшколы олимпийского резерва по тяжелой атлетике.

— Тут где-то есть SPA? — с подозрением покосилась Тарасова на Юлю.

— Лучше. Тут есть массажный кабинет тети Даши.

Внутри спортшколы Тарасову чуть не сбил с ног запах пота и вид атлетических торсов. Кое-как сдюжив, она проследовала за Юлей прямиком в маленькую каморку под лестницей, из которой доносились истошные крики.

— Я туда не пойду, — замотала головой Яна.

— Да ты что, будешь как новенькая, — хлопала ее по плечу экскурсовод.

— Да там же убивают кого-то!

Судя по звукам, внутри страдало какое-то крупное животное. А потом внезапно раздался истерический смех. Через минуту дверь открылась. Из нее вышел огромный, красный, заплаканный и одновременно улыбающийся спортсмен.

— Следующий, — раздался голос из преисподней.

Тарасова предприняла попытки к бегству, но прыткая Юля смогла затолкать ее внутрь. Тетя Даша оказалась маленькой щуплой старушкой и на первый взгляд внушала доверие. Яна расслабилась. Но когда массажист двумя пальцами схватила блин от штанги и отложила в сторону со словами: «Вечно разбрасывают где ни попадя», девушка проглотила огромный комок в горле.

— Теть Даш, есть пять минут? — задорно спросила Юля. — У нас тут программный туризм, показываем приезжим местный сервис. Можете нам сеанс релакса организовать?

— Я местн… — хотела было возразить Яна, но сама не заметила, как оказалась на массажном столе, и сильные руки начали растягивать ее позвоночник точно портупею, проверяя на прочность.

Захрустели хребты, из глаз брызнули слезы. Яна кричала, но не слышала собственных криков, а в конце, словно из вакуума, к ней пробился приятный, убаюкивающий бабушкин голос: «Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, едет поезд запоздалый…» Стало вдруг так щекотно, что Тарасова захрюкала от смеха.

Встав со стола, она почувствовала себя воздушным шариком — так легко было ходить.

Поблагодарив старую массажистку от всей души, девушки двинулись дальше.

— Мы въезжаем в гаражный кооператив номер пять. Дальше пойдем пешком, — объявила Юля, паркуя машину.

— Зачем? Можно же доехать, — удивилась Тарасова.

— По этому лабиринту можно кататься вечно, прежде чем найдешь нужный номер гаража. Говорят, что души строителей до сих пор бродят здесь в поисках выхода. А бензин, знаешь ли, не казенный. Да ты и сама хотела пройтись.

— А что вообще мы тут делаем?

— Здесь у нас состоится ужин.

— В гаражах? — поморщилась Яна.

— Испокон веков в гаражах готовились шашлыки и коптилась рыба, а один мужчина достиг таких высот в этом деле, что теперь является чуть ли не лучшим поваром на континенте. Говорят, что секрет маринада ему открыл сам дьявол, а может, это был его собственный дед ― никто точно не знает.

— А как мы его найдем? — спросила Яна спустя некоторое время, понимая, что лабиринт из гаражей бесконечен, а последовательность номеров на воротах не всегда последовательная.

— По запаху жареного мяса, разумеется.

Проблема была в том, что мясом здесь пахло отовсюду. Десятки мангалов коптили небо, как ТЭЦ.

— Ты поймешь, когда услышишь тот самый аромат, — объяснила Юля. — Он тоньше, насыщеннее, проникает прямиком в желудок.

Через полтора часа ходьбы, когда ноги уже дрожали от усталости, Яна что-то такое уловила.

— Я тоже чувствую, — прикрыла глаза Юля, и они обе потянулись за струйкой запаха.

Через пятнадцать минут невидимая веревка вытянула их на место. Напротив одного из гаражей за пластиковыми столиками сидело человек двадцать минимум, а сам шашлычник раздувал угли старым пылесосом.

— Дядь Толь, я второй этаж бронировала, — поздоровалась Юля с поваром.

Усатый мужчина в выцветшем кителе кивнул и проводил девушек к лестнице, ведущей на обустроенную под летнее кафе крышу гаража, где стояло еще несколько столиков, огороженных заборчиком, и открывался вид на речку.

— Ого как красиво! Никогда не видела нашу речку с такого ракурса, — удивилась Яна, расположившись за столиком под зонтиком.

— Ты еще много чего в нашем городе не видела, — кивнула Юля. — Советую микс: индейка, свинина, печень. Меню тут нет.

Тарасова не стала спорить и последовала совету.

Шашлык был настолько мастерски приготовлен, что даже лук не обгорел, а от запаха кружилась голова. Насытиться было невозможно.

Девушки ели, пили и наслаждались видами, словно находились не среди гаражей, а на веранде какого-то фешенебельного отеля.

— Ладно, поехали, мне еще карету сдавать, — вытирая жирный блеск с лица, промычала сытая Юля.

— А точно пора? — Яне не хотелось, чтобы этот день заканчивался.

— Еще салют, — вспомнила Юля и, достав из кармана ракетницу, пальнула в проступающую на небесах Большую Медведицу.

***

— Ну, что скажешь? Как тебе местный туризм? — спросила Палкина на следующий день.

— Удивительно, — призналась Тарасова. — Не думала, что в нашем городке столько всего.

— И это вы еще на щебеночный карьер не ездили.

— А что там? — загорелись глаза у Яны.

— Сходи ― узнаешь. У Юльки целая программа на полтора дня. Я раньше тоже думала, что жизнь заканчивается, как только оседаешь где-то. Но потом выходишь за привычную дверь, а перед тобой совершенно незнакомый мир.

Александр Райн

Анна Сейдж и Полли Гамильтон были с Джоном Диллинджером в ночь его убийства. Сейдж, легендарная "Женщина в красном", на самом деле была одета в оранжевую юбку и белую блузку. Анна родилась в Румынии в 1892 году, а в 1909-м иммигрировала в Америку вместе со своим первым мужем, Михаилом Чиолаком. Через год она родила сына Стива.

Сейдж работала проституткой в заведении "Большого Билла" Суботича в Ист-Чикаго, штат Индиана. Когда она начала встречаться с Мартином Зарковичем, офицером полиции Восточного Чикаго, Чиолак развелся с ней. В 1929 году она вышла замуж за Александра Сейджа, но в итоге разошлась и с ним.

Когда "Большой Билл" умер, Сейдж взяла на себя управление борделем в Восточном Чикаго, где она работала. Позже она открыла бордели в Гэри, Индиана, и Чикаго. Хотя ее заведения часто подвергались полицейским облавам, в 1932 году она получила два отзыва исков от губернатора Индианы Гарри Лесли, и продолжила свою деятельность.

Полли Гамильтон было 26 лет, когда она встретила Джона Диллинджера в одном из ночных клубов Чикаго в начале июня 1934 года. Бывшая сотрудница Анны Сейдж, Гамильтон подрабатывала официанткой и проституткой.

Во время их первой встречи, Диллинджер представился Джимми Лоуренсом, клерком в Торговом совете. Вместе они ходили на танцы, в кино и парк аттракционов. В статье, опубликованной в газете Chicago Herald and Examiner, Гамильтон писала: "Теперь, когда я знаю, что это был Джон Диллинджер, я понимаю, почему ему всегда нравились тиры. Люди выстраивались в очередь, чтобы посмотреть, как он сбивает мишени". (Гамильтон утверждала, что не знала истинной личности Диллинджера, чтобы ее не обвинили в укрывательстве преступника).

Гамильтон описывала Диллинджера как фермера из Индианы, который любил домашнюю еду. Он почти не пил алкоголь, и, по ее словам, "я не верю, что когда-нибудь слышала, как он матерится". Гамильтон писала, что Диллинджер был щедрым и внимательным; "он никогда не любил задевать чьи-либо чувства". Хотя ей нравилось время, которое они проводили вместе, Гамильтон сомневалась, что Диллинджер был влюблен в нее.

Полли Гамильтон познакомила Диллинджера со своей подругой и бывшей начальницей Анной Сейдж в 1934 году. В то время Сейдж грозило обвинение в депортации как "иностранке с низкими моральными качествами". Она думала, что если сдаст Диллинджера властям, то правительство позволит ей остаться в Соединенных Штатах. Ее старый друг из полицейского управления Ист-Чикаго, Марк Заркович, связал ее с федеральными агентами по этому делу.

Сейдж встретилась со специальным агентом Мелвином Пурвисом 19 июля 1934 года. Пурвис пообещал сделать все возможное, чтобы остановить процедуру ее депортации, но сказал, что не может дать никаких гарантий. Сейдж сказала, что позвонит ему при первой же возможности.

Через три дня Сейдж позвонила Пурвису и сообщила, что Диллинджер пригласил ее и Гамильтона в кино на этот вечер. Она сказала, что на ней будет оранжевая юбка и белая блузка, чтобы ее можно было легко опознать. Пурвис быстро подготовился к поимке Диллинджера.

Федеральные агенты застрелили Диллинджера, когда он вместе с двумя женщинами выходил из чикагского театра "Биограф" после просмотра фильма "Манхэттенская мелодрама" с участием Кларка Гейбла, Уильяма Пауэлла, Мирны Лой и молодого Микки Руни — естественно, гангстерского фильма. Гамильтон скрылась сразу сбежала с места убийства и пошла пить со своим другом. Позже она заявила, что не имеет никакого отношения к плану Сэйдж. Однако Министерство внутренних дел отправило ее вместе с Сэйдж в Детройт на две недели для их безопасности.

Сейдж получила награду в 5 000 долларов за информацию, которая привела к поимке Диллинджера. Однако ей пришлось обратиться к прессе, так как считала, что правительство не выполняет свои условия. Сейдж пожаловалась, что Пурвис обещал остановить процедуру ее депортации. Пурвис ответил, что сделал все возможное, проинформировав иммиграционные службы в Вашингтоне.

Федеральный суд же подтвердил, что только Министерство труда имеет полномочия в делах о депортации и оно не обязано выполнять обещания, данные бандитам Министерством юстиции. 25 апреля 1936 года Сейдж была вынуждена вернуться в Румынию, где умерла от печеночной недостаточности 25 апреля 1947 года.

Гамильтон вернулась в Чикаго и сменила имя. Она снова начала работать официанткой и в конце концов вышла замуж за коммивояжера по имени Уильям Блэк. Вместе они прожили тихую, респектабельную жизнь, пока Эдит Блэк (бывшая Полли Гамильтон) не умерла 19 февраля 1969 года.

Источник: TRUE CRIME AND COLD CASES | РАСКРЫТЫЕ И НЕРАСКРЫТЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Описание: Со Геррера не сознается что принес цветы Джин Эрсо.
Малоизвестный факт: Давным давно в далеко-далеко галактике, цветы 8-го марта, стояли как целый новый звёздный разрушитель.
 Оригинал видео - "Star Wars"
Оригинал звука - "Служебный роман"

#пародия#цветы#праздник#starwars#смех#женщины

Издавна спартанские девочки воспитывались почти так же, как мальчики. Занятия спортом - бегом, борьбой, метанием диска и дротика - было обязательным для них. Физическое воспитание девочек было важно, говорил "родоначальник фитнеса" Ликург, "чтобы их будущие дети были крепки телом в самом чреве их здоровой матери, чтобы их развитие было правильно и чтобы сами матери могли разрешаться от бремени удачно и легко благодаря крепости своего тела" (Плутарх).

Кроме того, спартанки должны были уметь сражаться с оружием в руках, ведь, доведись илотам поднять восстание, когда спартанские мужчины отправятся на войну, именно их женам и дочерям придется отражать атаки мятежников. Так что не слишком далеки от истины были те, кто называл спартанок амазонками.

До своего замужества они оставались в родительском доме. Впрочем, в отличие от других греческих девушек, они жили отнюдь не затворницами. Они обязаны были участвовать в празднествах и торжественных процессиях, в том числе петь и танцевать на них без одежды или в коротком хитоне, в присутствии молодых людей. В Афинах такое было немыслимо.

Спортивные тренировки не превратили спартанок в некое подобие современных культуристок. Наоборот, они слыли самыми красивыми женщинами в Греции. Красавицы Лаконии и в обыденной обстановке старались пленить юных воинов, у которых было мало времени на "прогулки под луной".

Девушки носили одежду с глубоким боковым вырезом - таким, что при каждом шаге открывал девическое бедро. По всей Греции спартанских девушек прозвали "обнажающими бедра", "phainomerides". "Одеваться по-дорийски" означало "заголять почти все тело". У Еврипида в трагедии "Андромаха" один из персанажей так порицает спартанские нравы: "А впрочем, спартанке так и скромной быть, когда с девичества, покинув терем, делит она палестру с юношей и пеплос ей бедра обнажает на бегах... Невыносимо это... Мудрено ль, что вы раступных ротите" (пер. А.Ф. Анненского).

Девушки в Спарте выходили замуж обычно 18-25 лет, в то врем как в Афинах - в 14 лет. Приданого, кроме личных вещей, им не давали, чтобы не дробить семейное имущество. Право выбора невесты оставалось за женихом (любой спартиат был обязан жениться до 30 лет). По древнему обычаю юноша похищал будущую жену и прятал ее у подруги. Потом она возвращалась домой, но свадьбы все еще не было. Долгое время молодые люди встречались украдкой.

Днем мужчина проводил время со сверстниками, а ночью навещал жену. Подобная сдержанность, писал Плутарх, помогала супругам сохранить новизну чувств, в то время как частое наслаждение пресыщает людей и гасит их любовь. Все это время женщина оставалась в родительском доме, не покидая его. "Так тянулось довольно долго, у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете" (Плутарх).

Переселившсь, наконец, в дом мужа, женщина начинала заниматься домашним хозяйством, но вовсе не ткачеством и прядением, как друге гречанки. Эти занятия в Спарте считались "низкими", рукоделие было уделом рабынь. Спартанки были свободны от "монотонного и отупляющего домашнего труда, который в других греческих государствах превращал женщин в особую разновидность полурабынь" (Ю.В. Андреев). По преданию, когда одна из спартанок была схвачена врагами и продана в рабство, то на вопрос, что она умеет, ответила: "быть свободной". Когда же в наказание за строптивость хозяин решил заставить ее заниматься трудом, недостойным свободного человека, она покончила с собой со словами: "Ты пожалеешь, что из жадности прикупил такую вещь".

Сильная и решительная спартанка рядом с хрупкой и робкой афинянкой казалась, наверное, существом, лишенным пола. Словно стараясь ни в чем не уступать мужьям, спартанки и одежду носили, напоминавшую мужскую. Не любили украшения, не пользовались косметикой и духами. Во всей Греции не было женщин крепче и энергичнее их. Они всегда держались независимо, в то время кк афинянки жили так, как веками позже будут жить наложницы в гареме.

Карл Отфрид Мюллер так описывал разницу между спартанками и другими гречанками: "У ионийских греков женщина, как сообщает Геродот, делила с мужем ложе, но не стол; он не могла назвать его по имени, а звала "господином"; жила она замкнуто в своей части дома; примерно такие же порядки сложились и у афинян". Жены афинян слушали и молчали, когда говорили мужчины (известна фраза Софокла: "Молчание украшает женщину"); жены спартанцев, не стесняясь, спрашивали о чем-либо мужчин и метко комментировали происходящее. Спартанские женщины и девушки могли вступать в разговор с посторонними мужчинами, не боясь ничьих нареканий. Их остроумные "лаконические" изречения вошли в историю. Современные исследователи отмечают, что "свобода женщины представяет собой едва ли не самое парадоксальное порождение спартанского тоталитаризма".

До мозга костей эти женщины были дочерьми Спарты. Для них не было большей чести, нежели знать, что их сыновья героически пали на поле сражения. Суровость спартанских матерей стала нарицательной. Они судили своих детей строже любого судьи. Перед сраженьем спокойно посылали их на смерть и с презрением отказывались от них, в случае, если они запятнали себя недостойным поведением. Что матери чувствовали на самом деле, не скажет нам ни один древний историк.

В классическую эпоху спартанские женщины считались образцами верности и добродетели. В Спарте якобы никогда не было прелюбодеяний. Точнее говоря, спартанцы ничто не считали прелюбодеянием: например, братья могли по дружескому уговору владеть одним и тем же земельным участком и обладать одной женой на всех.

Полибий, историк серьезный и объективный, однажды заметил: "У лакедемонян издавна было заведено, чтобы трое или четверо мужчин имели (одну общую) жену, иногда же (даже) и большее их число, если они были братьями, причем их дети считались общими; а для того, кто произвел на свет уже достаточно детей, отдать (свою) жену кому-нибудь из друзей считалось делом прекрасным и согласным с обычаем". Старикам разрешалось уступать свою молодую жену лучшим из спартиатов, чтобы она родила здорового, крепкого ребенка, которого впоследствие усыновляли. Что в этом странного? Единственная цель брака, считали спартанские законодатели, заключается в рождении детей. Спарте нужны были крепкие воины.

Зато, когда славные времена остались в прошлом, спартанок стали считать воплощением бесстыдства. Об этом говорили даже такие авторитетные моралисты, как Аристотель и Платон. В одном из античных словарей прямо сказано: "Лаконяне очень плохо стерегут своих жен". По словам недоброжелателей, "спартанки весьма охотно шли на сексуальные контакты с посторонними мужчинами, не дожидаясь, пока их принудят к этому их не слишком строгие мужья. Общественное мнение, по сей видимости, поощряло их, руководствуясь соображениями евгенического или какого-то иного порядка". Спартанские женщины были одновременно и матронами-домовладычицами, и блудницами.

Исторически сложилось так, что спартанские женщины жили отдельно от мужчин, - те постоянно были на войне или в военных лагерях. Мужчины занимались чем угодно - тренировались, участвовали в трапезах, охотились, - только не проводили время с семьей. В Спарте семейная жизнь не приветствовалась. Лишь после 30 лет спартанцы покидали казармы, в которых жили, и получали право на частную жизнь.