Нарезанная бумажка с контактными данными почему-то называется визитной карточкой. Так вот, раньше эти бумажки использовались именно для координации визитов, то есть похода по гостям.
Например, заехал один князь к другому, а того дома нет, оставил визитку швейцару. Приезжать первый домой, смотрит на поднос с визитками, а там за время его отсутствия накопилось пять визиток, а значит, «у его пять непринятых», и он начинает рассылать этим пятерым свои визитки, что значит «я дома, заезжайте, жду». Ну или не всем, а кого хочет видеть.
Плюс там целая история с заламыванием разных углов и надписями, которые что-то означали. Например, если из пяти визиток одна была с загнутым правым верхним углом, это значит гость приходил сам ногами, а остальные четыре напрашивались в гости с помощью отправления визитки через своего дворецкого.
Если же в углу написано Р.Р. (рour presentation) это значит, что гость хочет познакомиться с хозяином и рассказать о себе, то есть отрекомендоваться. И если хозяин захочет его выслушать, он отправляет ему свою визитку, что значит «приходи». Если не отправит, значит не судьба.
Нанесение визитов — важная часть светской жизни XIX в., и делать это следовало по строгим правилам.
Казалось бы, что такое светский визит, чтобы говорить о нём отдельно? Формальность? Дань вежливости? Светская обязанность? А между тем, для многих аристократов XIX в. нанесение визитов становилось важной частью жизни. Пётр Вяземский, вспоминая о Марии Григорьевне Разумовской, известной светской львице, писал: «Она была неутомительна в исправлении визитов: лошади её не пользовались синекурою, а зарабатывали свой овёс в труде и поту.
Рассказывали в городе, что у неё была соперница по этой части, и когда кучера той и другой съезжались где-нибудь, то они один перед другим высчитывали и хвастались, сколько в течение утра сделали они визитов с своими барынями».
Считалось, что бесконечное «отдавание визитов» было характерной чертой традиционалистской Москвы. В столичном Петербурге, по наблюдению Фаддея Булгарина, были приняты визиты в определённый день, в Москве же можно было ездить в гости чуть ли не ежедневно.
Хотя «в гости» в современном понимании — это немного не то, визиты были всё-таки короче и формальнее. Во всяком случае, существовал более или менее чёткий регламент. С так называемым «интимным» (в том числе дружеским) визитом можно было явиться уже начиная с 10 утра, «штатс-визиты» начинали делать после 12, обычно приёмное время продолжалось до 16 часов.
В праздники было положено делать визиты поздравительные, после бала или большого приёма — благодарственные, перед отъездом родственников или друзей — прощальные.
Если же в семье происходили печальные события, то тут уже требовались визиты участия, в том числе их наносили больным.
Визит сам по себе был коротким, 15−30 минут. Хозяева и гости могли посидеть в гостиной (или спальне, принимать там тоже дозволялось), обменяться новостями, поблагодарить за праздник или бал. Беседа была светская и ни к чему особенно не обязывающая.
Впрочем, если перед посетителем стояла задача очаровать хозяев, он к визиту готовился. К примеру, молодой человек, желающий произвести хорошее впечатление, мог поделиться новостями, рассказать о модной опере, изящно пошутить и удалиться. Продолжительные истории или анекдоты во время короткого визита было рассказывать не принято.
Когда являлся следующий посетитель, предыдущему надлежало раскланяться, только если вновь прибывший не просил задержаться.
Б. Кустодиев. «В московской гостиной».
«Интимные», дружеские, визиты обычно отдавали — являлись с ответным посещением в течение 3−5 дней. Впрочем, тут были исключения. Люди старшего поколения могли не являться к младшим, начальники не отдавали визиты своим подчинённым, а дамы, конечно, не возвращали визиты мужчинам. Хотя и этого правила строго придерживались не все. Журналист Илья Арсеньев вспоминал, как ему и его брату, в то время подросткам, отдал визит баснописец Иван Дмитриев, которого юноши навестили по поручению отца. «Я раб приличий», — так Дмитриев объяснил свой поступок.
А как важны были в Москве родственные визиты! Описывая в своей книге «Людоедка» будущего супруга «Салтычихи» Глеба Салтыкова, литератор и журналист Николай Гейнце обращает внимание: «Первые пять лет своего пребывания в Москве Глеб Алексеевич положительно поражал своих многочисленных родственников своим нелюдимством. Он едва исполнял, строго соблюдавшиеся в Москве, официальные визиты. Заманить же его на бал или на простой вечер, вначале, по приезде, не было совершенно возможности. Затем, когда он несколько обжился, он бывал на таких сборищах, но прелести московских красавиц не производили, видимо, на него никакого впечатления. Он был с «московскими барышнями» вежлив, с их родственниками — почтителен… и только».
Нанесение визитов родственникам было утомительной частью брачного церемониала.
Объезжали всех, даже самых дальних тётушек и дядюшек, в порядке строгой очерёдности. Литератор и государственный чиновник Валериан Сафонович вспоминал:
«Через несколько дней мы потащились с визитами. У нас обоих было множество знакомых. Сколько я ни хлопотал о том, чтоб не распространять знакомств, а ограничиться небольшим кругом людей, приятных и необходимых, но должен был уступить просьбам новых моих родных и жены, чтоб не обидеть того или другого. Меня убеждали тем, что после ответного визита можно вновь не ездить к тем лицам, с которыми не желаешь продолжать знакомства». И даже «прогрессивные» молодые люди не могли переломить старой московской традиции, боясь обидеть родителей.
Бальный зал Дворянского собрания.
Отказаться принимать визитёра было можно, чаще всего делали это под предлогом болезни. Но бывало и так, что человеку говорили, что хозяин не принимает, в то время как во дворе стояли кареты и экипажи явно более удачливых посетителей. Оставалось только гадать, по какой причине ты впал в немилость и почему тебе это так явно продемонстрировали. Также хозяева могли отказаться принимать гостей, если сами собрались вот-вот уехать или садились за стол, подобные поводы неприличными не считались.
А вот смерть родственника не была причиной отменять приёмный день, напротив, знакомым рассылали извещения о печальном событии, и начинались визиты соболезнования. Родственники, только что потерявшие близкого человека, вынуждены были принимать многочисленных посетителей и демонстрировать скорбь, чтобы показать, что все приличия соблюдаются.
В своих произведениях их не раз упоминал, к примеру, Лев Толстой
как «визиты соболезнования»:
«"Каково, умер; а я вот нет», подумал или почувствовал каждый. Близкие же знакомые, так называемые друзья Ивана Ильича, при этом подумали невольно и о том, что теперь им надобно исполнить очень скучные обязанности приличия и поехать на панихиду и к вдове с визитом соболезнования".
С визитами ездил даже государь. Конечно, круг людей, которых он мог посетить, был ограничен, да и обставлялись его визиты с особым почтением. Государь обычно предупреждал о приезде, а все другие посетители на это время удалялись, равно как и члены семьи, чтобы император мог побеседовать с хозяином дома наедине. Впрочем, даже цари позволяли себе вольности.
Фрейлина при дворе Александра 1 София Шуазель-Гуфье вспоминала такой случай:
«Я только что кончила одеваться, как моя горничная вдруг воскликнула: «Едет государь!» Я взглянула в окно и действительно увидела государя, выглядывавшего из въезжавшей в ворота кареты. Несколько смущённая визитом, о котором меня не предупредили, я надеялась, что Его Величество пройдёт к моей матери; выйдя, чтобы убедиться в этом, я увидела, как государь одним прыжком с подножки кареты входил в комнату рядом с моей спальней. Он рассмеялся при виде моего смущения, попросил извинения за свою нескромность и сказал, что ему сообщил мой адрес его лакей».
П. Федотов. «Сватовство майора».
С традицией делать визиты, конечно, связан и обычай оставлять визитные карточки. Например, гость приехал, но встреча по какой-то причине не состоялась. Можно оставить карточку с загнутым углом: это означало, что гость был в доме лично.
Иногда на карточках типографским способом печатали буквы — О — прощальный визит в связи с отъездом, П — поздравительный визити т. д.
Отдельные визитки оставляли для хозяина, хозяйки и незамужних дочерей (если они уже выезжали в свет).
Дамы карточек мужчинам не оставляли, а незамужние девушки могли написать своё имя на карточке матери.
В праздники карточки рассылали на манер современных открыток, подписывая на них короткие пожелания. В светских домах, где бывало много гостей, заводили специальные книги для записей имён, она лежала в швейцарской или в передней.
Впрочем, время шло и порядки менялись. В книге «Благовоспитанность, светский этикет и вежливость в сношениях вообще», которая вышла в 1880 г., автор сетовала, что молодёжь стала пренебрегать визитами, а это может пагубно сказаться на будущей карьере и вообще жизни.
«Старики вознаграждают своим влиянием, открывают иногда полезные сношения, выводят молодёжь в люди и устраивают состояния своих любимцев. Лбом стену не прошибёшь, и, будь умнейшим из умнейших, без людей влиятельных ни до чего не достигнешь. Самоуверенность в этом случае только вредит молодому человеку».
___________________
Вы только представьте эту бесконечную карусель гостей )). Жаль интровертов того времени.
В лифт мужчина заходит первым. Не знаю почему, но таковы правила. Возможно, чтобы осмотреть пространство на предмет диких животных и опасных природных явлений. А может потому, что лифты, когда их придумали, были не особо надежны и безопасны. Но выходит из лифта первым тот, кто ближе к двери без всяких там "проходите сударыня, милостивейше прошу" и создавания затыков на выходе потому, что кто-то в припадке галантности возомнил себя особо культурным.
Прогресс прогрессом, но лестница ломается реже лифта, поэтому важным остается вопрос, где должен по этикету идти мужчина по лестнице: за дамой или перед, а может, рядом? Ответ: снизу. Если пара спускается, то он идет впереди. Если поднимается, то сзади. Всё просто: если дама решит навернуться с каблуков, то он должен героически прервать ее бреющий вдоль лестницы полет.
Обратимся к этимологическому словарю. Слово этикетка происходит от древнефранкского stikkan, которое в вольном переводе на современный русский язык означает «протыкать, прикалывать, вонзать». Мы привыкли, что этикетки пришивают или приклеивают к товару, но вообще-то логично, что изначально карточку с информацией о товаре к нему просто прикалывали – например, булавкой. Поэтому такую карточку и назвали этикеткой. Хмм… И причём здесь этикет?
Согласно словарю, слово этикет происходит от того же древнефранкского stikkan. Ну ёлки-палки! А связь-то какая?? Оказывается, в XVII веке при дворе французского короля Людовика XIV было решено привить хорошие манеры придворным, которые этими самыми манерами не очень-то и отличались. Для этого в различных местах обитания и трудовой деятельности придворных были приколоты к стенам или предметам мебели карточки, на которых было обозначено, как верно вести себя в той ситуации, которая подразумевается при нахождении служащего в этом месте.
Итак, связь следующая: понятие этикет возникло в ходе необычного применения этикеток при дворе Людовика XIV.
P.S. Пока писали этот пост, задумались о булавке. Что это такое и что общего между булавой и булавкой?
Как мы помним, президент аудиенсии Перу дон Альседо отказался выделить деньги французам и вообще от их компании был не в восторге. Пока ученые были в горах Яруки, в городе развернулась настоящая политическая война.
Дело в том, что обыкновенно на самые высокие должности назначались "чапетонес" - испанцы, рожденные в Испании. Таким, например, был президент Альседо. Он, кстати, получил должность президента аудиенсии Кито за свои заслуги на государственной службе, а после ушел на повышение на должность губернатора Панамы. Кстати, сам Альседо, помимо работы управленца, занимался географией, историей и вообще был очень просвещенным товарищем. Но знатные слои Кито не ограничивались "приезжими".
Имелась еще прослойка "креольцев" - чистокровных испанцев, потомков конкистадоров, которые владели землей в Америке, связывали с ней свою судьбу и негодовали, что их считают людьми второго сорта.
И вот в 1737 году случилось чудное: новый президент аудиенсии Кито, Дон Араухо, был назначен из креольцев.
По поводу этого назначения ходили слухи и сплетни. Один лишь факт того, что новый президент родился в Лиме (а не в Мадриде) настроил против него местную партию власти. Время шло. Новый президент вошел в город, а старый не спешил освобождать место. Поговаривали, должность Дон Араухо купил у Филиппа V за 22 тысячи песо на восемь лет. Конечно, не чтобы служить королю и народу, а чтобы обделывать свои делишки. Более того, вместе с новым президентом из Мадрида, где совершалась “испрашивание” должности, прибыл целый поезд с товарами. В обход таможни. Товары должны были выгодно разойтись на картахенской ярмарке 1739 года, так что затраты окупились бы втрое. Старый президент скрежетал зубами и писал гневные письма в Лиму.
Miguel Cabrera, 6. From Spaniard and Morisca, Albina Girl (6. De español y morisca, albina), 1763, oil on canvas, Los Angeles County Museum of Art.
Здесь (на мексиканской правда картине) изображена маленькая "альбина" - название касты девочки, которая происходит от испанца (белого) и Мориски (квартеронки, 25% негритянской крови, 75% - белой). Альбина не считалась легально белой в колониях. Если Араухо (чистокровный белый. но родившийся в Лиме) чувствовал себя ущемленным в правах, то можно представить, каково жилось остальным представителям каст и рас, и как бережно они оберегали процент "испанской" крови в своих семьях. Родилось даже такое направление в изобразительном искусстве: casta paintings. Поучительные картины, которые объясняют, какая каста как называется и на какой ступени иерархии стоит в колониальном обществе.
Как все это относится к французской геодезической миссии? Так получилось, что офицеры Хуан и Ульоа квартировали в доме у политического противника нового президента, Хуана де Вальпарда. Его партия взяла большинство на выборах в местные органы управления, однако Президент Араухо результаты выборов отменил: «в целях установления мира и доброй воли, а также ухода от опасных иллюзий среди народа». Ничего не напоминает?
В общем, наши ученые были скорее в дружбе со старой властью, чем с новой. А в момент смены этой власти их вообще не было в городе: они как раз занимались базисом.
Об этикете:
Когда наступил момент официального представления французской геодезической миссии новому президенту, произошел дипломатический казус, который повлек за собой другие более серьезные события. По протоколу полагалось обратиться к Араухо «ваша честь» (vuestra señoría), а потом, когда он ответит ученым как равный, перейти на уважительное «ваша милость» (vuestra merced). Но президент желал продолжать быть «честью», чтобы показать, что даже рождение в Старом Свете мало для него значит. Французы проигнорировали желание президента и перешли на «милость», сделав вид, что не понимают тонкостей испанского этикета. Это им впоследствии припомнили.
Тем временем стало известно, что квадранты, зенитный сектор и другие инструменты, наконец, прибыли в Кито и находятся на складах. Вот только их ученым не выдавали, поскольку надо было уплатить пошлину за хранение в 20 песо (примерно столько стоили сутки на экспедицию в гостинице) , а денег у французов не было. Пытаясь поучаствовать в деле, рано утром 30 января 1737 года Антонио Ульоа послал президенту Араухо письмо, в котором требовал укротить своих подчиненных и выдать инструмент без пошлины, ссылаясь на приказ короля о содействии. Письмо было возвращено невскрытым, с припиской «ваше обращение не может быть обработано. Напишите «ваша честь» и мы тогда рассмотрим вашу просьбу».
Портрет Антонио Ульоа, 1770е.
С боевым офицером короля Филиппа V не разговаривают, как с нашкодившим мальчишкой. Тем более, если этому офицеру двадцать один год. Поэтому в 11 утра Антонио лично отправился к президенту поговорить как мужчина с мужчиной. Тут следует заметить, что идти до президента было совсем недалеко. Через улицу, в прямом смысле слова. Иезуитский коллеж (лавочка Лакондамина) , президентский дворец и дом Хуана Вальпардо составляли три стороны главной площади Кито.
Главная площадь Кито, 19 век, неизвестный художник.
Представьте себе эту картину: раннее утро. Секретарь строго сообщает молодому человеку, что господин президент не здоров и отдыхает. Антонио без приглашения проходит в спальню, на ходу отшвыривая слугу-метиса, который посмел преградить ему путь. Тут под ноги бросается госпожа Араухо – в капоте и без парика, прося успокоиться и прийти позже. Но гордый испанец только улыбается: «Прошу вас, сеньора, не вмешиваться в мужские дела, которых вы не понимаете».
В конечном счете Ульоа оказывается перед возлежащим у открытого окна президентом Араухо, Громко, четко и не стесняясь в выражениях, так, что слышно на площади Антонио говорит президенту все, что думает: а думает он что ни по происхождению, ни по чину Ульоа не имеет причин считать себя ниже Араухо, обрисовывает, где именно настоящий испанский дворянин по крови и боевой офицер видел «его честь», купленную за 22 000 песо. И вообще, как тут разные выскочки смеют задерживать выдачу инструментов, если на то имеется приказ короля?
Сказал, и вышел.
А президент Араухо сначала от такой наглости обомлел, потом потребовал схватить наглеца немедленно. А если бы этот безумец его зарезал? И вообще, если каждому взбредет в голову ходить по утрам в президентские спальни – когда тут работать будешь? Но пока президент багровел и приходил в себя, наглец уже успел испариться. Хоть и испанский офицер, а все, знаете, не дурак. Дальше начинается самое интересное.
Так одевались местные жители (из воспоминаний Х.Хуана)
Араухо просит парламент утвердить арест Антонио Ульоа – дерзкого и опасного преступника. Господин Вальпарда (тот, которому выборы отменили и в чьем доме этот Ульоа проживает) с ехидной усмешкой этот запрос отклоняет, мол, не видит оснований. Юноша молодой, горячий, с кем не бывает. На следующий день в город спешно вызван для отчета президенту Хорхе Хуан. Разговор получился, в целом, более вежливый, однако второй испанец не только не поспешил доставить своего напарника в цепях пред светлые очи, но даже не счел нужным принести извинения.
В половине третьего пополудни следующего дня (т.е. 1 февраля) Ульоа и Хуан прогуливаются по главной площади, мирно беседуя. Да, все под тем же окном президентской спальни. К ним подходят неизвестные с оружием, и предлагают Антонио Ульоа отправиться с ними. Получив вежливый отказ, они беспричинно набросились на него, скрутили и стали угрожать пистолетом. Как потом объяснял Хорхе Хуан: для спасения товарища следовало действовать решительно. Он обнажил шпагу. Двое нападавших оказались ранены, один убит. Испанцы ретировались под крышу иезуитского коллежа. Наученная горьким опытом милиция (личная гвардия президента) уже совершенно не хочет лезть на рожон, да и вообще, обнажать оружие в доме божием - грех и уголовное преступление. Поэтому у дверей колледжа выставляют караул, которые будет теперь тут бдить денно и нощно целую неделю. Бдил бы и дальше, но в ночь на седьмой день Хорхе Хуан тайно покинул Кито и отбыл в Лиму.
Картинка из "Писем к мадам ***" Лакондамина.
Вице-королю Вильяграсии теперь писал Араухо: с жалобой на двух испанских офицеров, чуть не устроивших военный переворот. Буге и Годен писали другие письма, рассказывая, как преданно Ульоа и Хуан служат делу короля и науки. Хорхе Хуан, добравшись до Кито примерно в одно время с письмами (вообще-то до Лимы от Кито два месяца пути), лично явился в президентский дворец - доложить о безобразиях.
Дороги в те времена тоже были горные и непростые.
Там, в ожидании аудиенции, столкнулся с удивленным Лакондамином. Последний, при попытке добыть средства на экспедицию не брезговал и прошениями неограниченного займа у высочайших особ. Вильяграсиа обещал ему 4000 песо кредита на нужды миссии. Плюс 60 000 удалось вытащить из личных долговых расписок.
Вильаграсии на пороге войны (а она маячила неподалеку) было совершенно неинтересно вникать в местные дрязги старых и новых президентов Кито. Поэтому Араухо он пожурил, попросил не жадничать и 20 песо транспортных расходов оплатить и простить Ульоа на первый раз – по молодости. Тому и правда был 21 год. Своим молодым друзьям вице-король велел больше местные власти не задирать и заниматься тем, за чем они были посланы, то есть измерениями, а не интригами и государственными переворотами.
В следующий раз - про триангуляцию. Раз уж ученые сумели выручить свои квадранты.
