Видео

Сергей Гачин: Если популяризировать науку, то какую площадку лучше всего использовать, например, для печатных статей? Или YouTube лучше подойдёт? Может, печатные книги? Есть какая-то зависимость?

Александр Соколов: Мне сложно ответить на этот вопрос. Есть интернет-маркетинг, где изучают эффективность тех или иных площадок, и она очень сильно зависит от разных факторов — аудитории, которую человек собирается «окучить», его собственных возможностей: технических, природных и так далее. Здесь, скорее, можно говорить о том, что человек и его канал — это средство выражения своих мыслей. То есть, каждый ищет от себя: кому-то проще писать, кому-то проще рассказывать. Есть люди, которые, например, отлично говорят, но плохо пишут. Это, конечно, поправимо, в принципе. Плюс автор может, в конце концов, нанимать текстовика или договориться с кем-то, кто будет писать за него. Есть люди, которые боятся камеры, или просто человек может думать, что недостаточно хорошо выглядит для того, чтобы появляться в кадре. Или ему не нравится его голос – тоже исправимо. Вот у нас есть Валерий Senmuth, который музыкант и делает сейчас видео про Древний Египет. И он долгое время как-то стеснялся и говорил: «Нет, я не буду в кадре появляться, и голос не тот…» В итоге он и говорит, и в кадре появляется — и всё нормально.

Но очень важно понимать ту область, которую человек выбрал. На мой взгляд, важнее фактура, то есть, та тема и те знания, информация — желательно уникальная! — которую человек будет доносить до аудитории. А средство, которым он будет это доносить — оно приложится.

Здесь очень важно понимать, что любой популяризатор сейчас, в 2019 году, работает в довольно конкурентном поле. То есть, времена, когда можно было создать канал про биологию на Ютубе, и ты был практически первый среди множества каналов для домохозяек и прочего — эти времена давно прошли. И сейчас популяризация — это ещё не запредельно конкурентный «рынок», но всё-таки уже конкурентный. Поэтому нужно понимать чётко: если ты берёшь эту тему, ты должен знать, с кем ты будешь её делить.

Сергей Гачин: А если печатные статьи, то какие площадки надо использовать?

Александр Соколов: Да сейчас соцсети дают возможность писать, вести блог хоть в ЖЖ, хоть в фейсбуке. А если человек хорошо пишет — интересно, доступно — это побуждает людей репостить. Здесь как раз то, что я говорил выше — вы должны затрагивать личные проблемы людей, их мировоззрение и прочее — и тогда вы быстро обрастёте подписчиками. Хороший контент будет сам распространяться — таков принцип соцсетей. Поэтому если стоит вопрос: «Какому изданию пойти себя предложить», то надо понимать, что нередко издания сами находятся после того, как человек показал, что у него есть некий багаж. Сейчас вообще соцсети демократизируют вот это всё. Тем более, человек сам может сразу на нескольких площадках вести свой блог.

Сергей Гачин: Важны ли вообще живые лекции и чем они кардинально отличаются от научпопа в интернете?

Александр Соколов: Мне кажется, что для любого популяризатора рано или поздно неизбежны какие-то встречи с публикой. Даже если он долго шифровался, и только писал тексты или только на камеру говорил — рано или поздно настаёт момент, когда его приглашают. Это неизбежно. Если человек известный, его пригласят на выступление. И придётся идти. Нет, если, конечно, человек очень стеснительный, он может отказаться. Но вообще, мне кажется, это нормально — встречаться со своей публикой, если она есть. И отличия тут в том, что с непривычки это сложнее. Потому что если ты монтируешь видео, ты можешь сделать 10 дублей, вырезать всё, почистить звук и прочее. А здесь ты работаешь онлайн, в диалоге. И всё, что ты говоришь, не исправить. Поэтому, отвечая на вопросы, ты должен сразу сориентироваться. Ну как в любом публичном выступлении — это ведь определённый жанр, который требует подготовки от человека. Хотя есть люди с врождёнными талантами оратора.

Опять же, вопрос в том, сколько выступлений будет. То есть, если это одно выступление в месяц — это нормально. А бывает, когда на популяризатора вдруг возникает высокий спрос, и его начинают таскать по разным городам, разным часовым поясам. Перелёты, переезды, гостиницы. Так что ораторское искусство требует некоторой тренировки.

Сергей Гачин: А вообще о внешности популяризаторов: важна ли она, как, например, для звёзд шоу-бизнеса? Должны ли они быть таким же ухоженными и с чётко поставленной речью? Или это не сильно будет влиять?

Александр Соколов: Как мне кажется, ухоженность для учёного, например, это некритично. То есть учёному простят, например, если он растрёпанный, не на ту пуговицу застёгнут и в измазанном мелом пиджаке. Просто есть такое представление, что учёный — это такой чудак, который весь поглощён своей наукой, и он не обязан выглядеть как звезда шоу-бизнеса. Поэтому если он прикольно рассказывает, увлечённый человек, очень круто знает тему — ему простят. Хотя если человек начинает постоянно появляться на экране, над внешним имиджем как-то работать надо.

По поводу дикции – да, она должна быть, чтобы тебя поняли. Опять же, учёному часто и это прощают. Хотя, например, у нас на «Ученые против мифов» выступают непрофессиональные ораторы, и в комментариях к выступлениям есть претензии по дикции, манерам, виду внешнему и так далее. Но часто этим пытаются маскировать неприязнь. Так делают, например, адепты лженауки. Если учёный не понравился — да, ему припомнят всё: и то, что он одет не по последнему слову моды, и то, что у него не те речевые обороты, и то, что он в бумажку подсматривает иногда, и особенности тембра голоса — всё припомнят.

Тут всё то же самое, как в политическом пиаре. Когда человек влезает в высококонкурентную среду, а ведь лжеучёные и есть конкуренты настоящие, потому что они претендуют на ту же публику. Они ж почему злятся — у них ведь отбирают их хлеб! И вот когда некий оратор, деятель, личность вторгается в область, где у него много недоброжелателей — вот там эти вещи становятся более критичными: как он выглядит, как он говорит, как он держится. А пока его публика любит, ему всё прощают.

Сергей Гачин: Что вообще нужно от популяризатора, чтобы он попал на крупные мероприятия как например, «Учёные против мифов»? Требования какие-нибудь есть?

Александр Соколов: Именно для популяризатора? Мы стараемся, чтоб у нас выступали большей частью профессиональные учёные, хотя выступают и популяризаторы тоже. Нам это часто, кстати, выкатывают как претензию: «Вы же «Учёные против мифов», значит, у вас должны быть только учёные!». Но мы считаем, что если человек хорошо и грамотно рассказывает про некоторую область науки, и у учёных к нему претензий нет, да ещё он, в некотором смысле, делает это лучше, чем некоторые учёные, то вполне нормально, если он выступит на нашем форуме. Потому что главное — задача, которую мы решаем, а не кто это делает.

Есть разные ситуации. Например, ситуация первая: если какая-то тема широко представлена в интернете, широко охвачена популяризаторами, например, ГМО — Саша Панчин уже эту тему давно застолбил, Гельфанд на эту тему говорит, другие… Вот если появляется кто-то в ней же, он должен как-то очень круто рассказывать про ГМО. То есть, он должен быть уже широко известен, он должен преподносить какие-то новые, малоизвестные факты, с неожиданной стороны — не продукты питания, а, например, ГМО в узкой области медицины или джинсы из ГМО. Это должна быть некая нишевая тема, которую он хорошо знает.

А если другая ситуация — какая-то редкая узкая тема, то вот это всё уже необязательно, неважно. Просто есть учёный, который готов на эту тему рассказать, и дальше уже мы берём и с ним работаем. Например, мы долго не могли найти геолога, который бы нормально рассказал про пирамиды Кольского полуострова. И нам порекомендовали Павла Селиванова. Он не очень известный учёный… Хороший специалист, но молодой… И до этого он практически не выступал, но мы с радостью вообще с ним стали работать. И он хорошо выступил, даже отлично!

Ещё раз, почему так: потому что здесь первична тема. И если есть редкая, узкая, но важная тема, которую никто до этого не раскрывал, то какие-то огрехи и не слишком крутой статус человека ему простят.

Поэтому для тех, кто хочет популяризацией заниматься: ищите такие темы. Ищите. Иногда они сами всплывают, сами собой, иногда — нет.

Сергей Гачин: Если выходить на телевидение, особенно на федеральное, то чего нужно опасаться, чего бояться? Стоит ли вообще туда идти?

Александр Соколов: Ну, во-первых, конечно стоит. Не так часто можно туда попасть, и это возможность общаться с очень большой аудиторией. Опасаться не нужно, нужно просто знать определённые правила. Если это шоу, то вас будут ставить в формат этого шоу. То есть, вы там будете говорить полчаса, а из этого потом 15 секунд оставят. Плюс помимо вас там будет куча других людей, совсем не те задачи решающих... И не те задачи, что нужно вам, будет решать телеведущий… Вот исходя из этого всего нужно постараться, тем не менее, хотя бы пропиарить себя, хотя бы сделать задел на будущее. То есть, человек, который сходил на телевидение и удачно выступил, попадает в базы данных, и его начинают приглашать снова и снова. И здесь перспектива стать экспертом, которому постоянно звонят по какой-то теме. Вот, например, получилось так, что наша финалистка «ВРАЛ» по ГМО — Ермакова — попала в базы данных федеральных телевизионных каналов как специалист по ГМО. И вот хоть ты тресни! Когда журналисту нужно найти эксперта, он в базе данных пишет «ГМО», и ему на первом месте вылезает Ермакова. Он её и приглашает. А ниже там у него написан Гельфанд, допустим, и в скобочках приписка «не сотрудничает». Абстрактный Гельфанд, я подчёркиваю, условный Гельфанд. Он приглашает Ермакову, но не приглашает Гельфанда. Кому от этого хорошо?

Сергей Гачин: А если говорить о таких каналах, хорошо известных в научпоп кругах, как РЕН-ТВ — не могут ли они репутации навредить своим монтажом?

Александр Соколов: Конечно могут! Сейчас это в очередной раз произошло. Я в своё время, если помните, долгое время говорил, что на РЕН-ТВ ходить не нужно, и то, что я туда сходил, причём два раза сходил… Я сходил же не для того, чтобы попасть к ним в передачу, а для того чтобы получить материал для своей передачи. Конечно, я по-прежнему считаю, что не нужно рассчитывать, что попав на РЕН-ТВ, вы сможете решить какую-то задачу по популяризации своей тематики. Скорее всего, вас могут использовать против вас. То есть, большой минус похода на такую передачу — этим вы только помогаете авторам этого продукта как бы «легализоваться», как бы придать солидности своему бреду. Вот поэтому, на мой взгляд, по-прежнему сотрудничество с РЕН-ТВ возможно лишь с большим количеством оговорок. Вот мой случай, он особый, я реально шёл, чтобы снять для своего фильма.

Сергей Гачин: То есть, нужно проверять куда вас зовут на телевидение?

Александр Соколов: Ну конечно! Конечно, а для этого: «Сценарий покажите!». Неплохо бы договор подписать… А они этого боятся, но даже вот Попов — астрофизик, который попал в очередной фильм РЕН-ТВ — у него уже есть договор, в котором прописано, что он запрещает использовать этот материал в каких-либо других фильмах. А они использовали. В принципе, сейчас, если ему будет не лень, в суде он вопрос решает. Здесь он всё-таки сходил в компанию, которая для РЕН-ТВ производитель. Он всё-таки в более выигрышной ситуации, чем просто трясти кулаками и плакаться в фейсбуке, что меня опять выставили дураком.

Сергей Гачин: Есть ли что-то за рубежом такое интересное, что можно к нам принести или, наоборот, у нас какая-нибудь особенность?

Александр Соколов: Скажем так, я не такой эксперт по зарубежному научпопу. Я его, конечно, смотрю. Вот я, например, вчера увидел канал где женщина — причём она эксперт по истории медицины — рассказывает всякую “жесть” про медицину прошлого. Как зубы лечили: выдирали без наркоза, естественно. Про вставные челюсти из настоящих зубов, которые собирали на полях сражений и прочее. Вот у нас такого нету реально, причём это такой смак. Супер! Плюс вот этого научпопа западного — его очень много, он очень разный, на любой вкус. Зарубежные страны они очень разные. Я, например, слышал, что в некоторых странах хуже, чем у нас. Вот я недавно прочитал, что в Германии не очень хорошо с научпопом, то есть, он есть, но гораздо уже. Вот таких стримов, как у нас проводится, у них нет. Я сейчас поеду в Израиль выступать, и мне сказали, что там не хорошо с популяризацией науки. Я уже не говорю про, допустим, эволюционную биологию — там вот только-только в школах вернули вообще преподавание эволюции. Его не было в принципе, потому что религиозная страна. Утешает то, что есть страны, где нет ничего, гораздо хуже, чем у нас. У нас, на самом деле, есть много хороших научпоперов, и я, опять же, от людей, которые живут за рубежом слышал, и мне лично писали, что надо переводить. Потому что вот такого качества научпопа, например, в этой теме за рубежом поискать надо. То есть, очень много такой попсы прямо можно увидеть или прочитать, которая рассчитана на людей совсем далёких от науки. А есть всё-таки более вдумчивая публика, и мне кажется, что в России есть хороший продукт, его надо переводить. И этим, кстати, занимаются некоторые издательства. Переводить, адаптировать… Мы вот всё хотим, мы должны уже, просто обязаны, сделать канал англоязычный. Потому что, например, наши эксперименты те же реконструкторские — там вообще не важно на каком языке, там главное то, что на экране происходит. Или вот мультики наши. Вот у нас наш мультфильм про эволюцию человека — там уже больше 3 миллионов просмотров, это в основном не Россия. Там субтитры есть сейчас, английские. Вот и надо адаптировать это всё. Есть и у нас хорошие продукты, которые нашли бы хорошую свою аудиторию более широкую за рубежом.

Сергей Гачин: С тех пор, как вы в популяризации, с 2010 года, сильно ли ситуация изменилась? Есть ли какой-то прогресс?

Александр Соколов: По моим ощущениям, да, конечно, ситуация изменилась. Может быть, отчасти там наша какая-то роль в этом есть, хочется в это верить. Но я хочу сказать, что в 2010 году, например, каких-то научно-популярных мероприятий или каких-то научно-популярных каналов на YouTube я вообще не помню, чтобы было… Наверно, что-то было. Но фестивалей каких-то научно-популярных не проводилось. И чтобы постоянно какие-то были лектории — не было такого. Книжки были уже, да. В интернете был по многим направлениям просто голяк полный. То есть, да, конечно, не всё сейчас хорошо, потому что в том же Ютубе и всякого бреда стало тоже больше, и он стал более рафинированный, отборный, бред.

Сергей Гачин: Начинающим популяризаторам вы из литературы или может быть с Ютуба, что посоветуете, чтоб они подняли свои навыки просвещения, навыки написания статей?

Александр Соколов: Например, даже я в своей книге «Учёные скрывают?» — у меня там несколько глав посвящены именно каким-то советам для популяризаторов. Вот это можно почитать.

Я уже упомянул, допустим, Викентьева, который, в общем, к научпопу не имеет отношения, но у него хорошая книжка по пиару, которая как учебник. И там есть некоторые вещи, которые я сегодня сказал. В принципе, это то, чему я научился, когда занимался пиаром. Как доносить мысли, как ставить задачи по отношению к аудитории…

Сергей Гачин: Как называется книжка?

Александр Соколов: Книжка называется «Приёмы рекламы и пиара». Ещё раз, это не научпоп, это просто некие рекомендации по работе с широкой аудиторией.

Смотреть хороших популяризаторов, учиться у них.

Сергей Гачин: А пример хороших популяризаторов?

Александр Соколов: Например… Да вы их всех знаете: Саша Панчин, Женя Тимонова — вот примеры хорошей формы донесения. То есть, мысли должны быть вашими, фактура должна быть ваша. Вот форма, которой это всё оборачивается, упаковка…

Есть мероприятия для популяризаторов специализированные. «Слёт просветителей», который проходит осенью. Мы летом проводим «Учёные против мифов. Профи», туда полезно очень ходить, потому что там встречаются популяризаторы, говорят о проблемах популяризации. Это важно, мне кажется, хотя бы просто чтоб войти в эту среду, познакомиться и узнать — может быть, ваши проблемы уже кто-то решил?

Александр Панчин: Я начал заниматься популяризацией науки с того, что разбирал некоторые мифы, которые встречались в интернете.

Михаил Гельфанд: Вообще, любая популяризация — это искусство отсекать лишнее.

Станислав Дробышевский: А потом меня поймал Александр Соколов, и тут всё совсем понеслось по наклонной плоскости в пучины популяризации.

Александр Соколов: Популяризаторов науки сейчас часто критикуют, причём эта критика исходит, в том числе, и от профессиональных учёных. При этом аудитория примыкает иногда к крайним позициям, то есть либо популяризаторы плохие, либо те, кто их критикует плохие. Я хочу сказать, что большое количество критики, конструктивной и не очень – это, в принципе, атрибут растущего развивающегося направления.

______________________________________________________

Сергей Гачин: Александр, как вы пришли в популяризацию науки?

Александр Соколов: Я сменил много профессий. Вообще, по образованию я математик, работал журналистом и занимался интернет-маркетингом — и такими вещами занимался, вроде, более-менее успешно. Но мне чего-то не хватало, чувствовалось, что вот это вот большое дело, которое я бы мог делать, я не могу найти. И где-то в 2009 году я познакомился со Станиславом Дробышевским, причём познакомился не случайно, а из-за своего интереса к антропологии после определённой полемики, в том числе, в которой я участвовал в социальных сетях. Я считаю, что многие в популяризацию приходят после споров на тему науки с адептами всяких лженаучных теорий. И мне захотелось с Дробышевским сделать интервью, и да, ещё раз, я с ним вообще познакомился потому, что я искал его книгу, которой нигде не было. Но поскольку есть интернет, я нашёл его контакты, с ним связался, он мне прислал свою книжку, и мы с ним договорились, что сделаем с ним интервью. Это интервью было опубликовано у Александра Маркова на его сайте, потом мы уже с ним встретились в Москве (причём я специально приехал в Москву), и обсудили с ним совместный интернет-проект. Поскольку как раз тогда я ещё занимался продвижением в интернете, возникла идея, что это был бы проект успешный, потому что не было ничего приличного, пристойного именно на эту тему в российском интернете. Дробышевский собирался написать популярную книгу, я уговорил его делать сайт. Что это будет более, может быть, эффективно в плане научной пропаганды: больше людей это увидит, если сделать это грамотно. И мы с ним сделали проект Антропогенез.ру (@Antropogenez). Помимо этого, я понимал, что с одним человеком, даже если это супер-учёный, такое не сделать, нужны ещё авторы. Я составлял списки учёных, созванивался с ними, встречался и заручился поддержкой специалистов, и мы сделали Антропогенез.ру. Это был 2010 год.

Сергей Гачин: Вы сказали, что по образованию математик, но популяризируете археологию и антропологию, а чтобы стать популяризатором вообще обязательно ли образование? Или хватает просто рвения, желания?

Александр Соколов: Ну, из вопроса следует ответ. То есть, у меня профильного образования нет. Я не антрополог, не биолог. Я даже в райдере пишу, когда меня куда-то приглашают, чтоб меня ни в коем случае не представляли как антрополога, потому что я не хочу уподобляться всяким деятелям лженауки, которые себе присваивают звания, которых у них нет. Я не биолог, но мой опыт, как мне кажется, показывает, ну, не только мой опыт, но и опыт других популяризаторов, которые не являются профи в области, о которой рассказывают: при определённых условиях, да, это возможно и можно это делать качественно, но при определённых условиях. Во-первых, когда человек это понимает, понимает ограничение своих знаний. Когда он готов тратить время, например, на своё обучение, пусть неформальное, а изучение литературы, на общение со специалистами, на поездки в экспедиции и на прочие вещи, которые отчасти могут этот пробел закрыть. В том числе, на чтение каких-то азов. Сейчас есть, кстати, различные онлайн-курсы, которые можно слушать и повышать свою квалификацию. Хотя, конечно, это не заменяет фундаментального образования. Плюс это постоянный контакт со специалистами и некоторое смирение. Понимая, опять же, некоторые свои ограничения знаний, я с первых самых публикаций на портале, прежде чем что-то публиковать, обязательно это показывал специалисту, чтобы там не было косяков. И к моей некоторой гордости их было немного, но без них не обходится, даже если профессионал пишет. Опять же, отвечая на вопрос, популяризатор не может быть специалистом во всех областях, о которых он пишет, потому что если ты пишешь популярную книгу, ты неизбежно из своей узкой профессиональной области вылезаешь. Нужно отдавать себе в этом отчёт и привлекать соответствующих экспертов. Это отчасти позволяет спасти от каких-то ограничений своего образования в любом случае, даже если профильное образование есть.

Сергей Гачин: А если самого себя на ошибки и глупости проверять, то как к этому вопросу подойти?

Александр Соколов: Нет, ну самому себя обязательно нужно проверять.

Сергей Гачин: Как?

Александр Соколов: Как-как... Ну, простейший случай — это поиски первоисточника: если я пишу про что-то, даже, например, если прочитал в каком-то тексте про то, что, допустим, у шимпанзе более тонкий слой подкожного жира, чем у людей. Вот я дальше начинаю искать, откуда это взялось. То есть, нужен некий научный источник. Сейчас есть всякие базы данных для поиска по научным публикациям: PubMed, Google... Найти первоисточник и разобраться, откуда это взялось. И цифры, например — вдруг может выясниться, что они исказились в процессе некоторых перепубликаций, появляется искажение. Вероятность ошибки популяризатора уменьшается, если он пользуется, в свою очередь, не популярными пересказами, а первоисточниками. Хотя это тоже не страхует полностью от ошибок, потому что помимо того, что ты просто читаешь первоисточник, ты должен ещё его понимать. А он написан не на родном для тебя языке, с использованием терминологии и определённого научного аппарата, который нужно минимально представлять себе, чтобы не перепутать базовые какие-то вещи.

Сергей Гачин: А у вас есть какой-нибудь критерий ошибок, к примеру, мягкий, который не портит статью или совсем уже вызывает мифы определённые? Такое у вас есть?

Александр Соколов: Я знаю разные позиции на этот счёт, и мне приходилось слышать, в том числе от учёных и популяризаторов, что есть ошибки простительные и непростительные. Я тут немножко радикален в данном случае. Я считаю, что лучше, чтоб ошибок не было. Простительные, непростительные… То есть, понятно, что есть ошибки, которые не влияют на общую канву произведения, но это всё равно ошибки. Вот если тебе указали на неё, поблагодари и исправь. Понятно, что если есть опечатки, человек ошибся в дате или фамилии, это бывает. Мой опыт работы с книгой показал, что ошибки закрадываются уже на этапе редактуры, их может вносить редактор, например, уже после тебя, и ты их обнаруживаешь уже в печатной книге. Редактор из самых лучших побуждений постарался. А есть ошибки фундаментальные, ошибки принципиальные. Это ошибки, например, в самой идее произведения, в концепции, в каких-то базовых фактах, которые ты используешь. Это вещи непростительные, но самое тут проблемное в том, что, как правило, в таких ошибках автор рад ошибиться. То есть, он намеренно ошибается, это его любимая ошибка, и он её часто не хочет исправлять. Вот так лженаука, в том числе, появляется.

Сергей Гачин: А если на лекции как-то оговаривается автор?

Александр Соколов: А на лекции бывает. На «Учёных против мифов» бывает, что учёные выступающие делают ошибки. Вот у нас учёный выступал, палеонтолог, у него там обнаружилась оговорка, бывает. Но мы в описании к видео пишем, что на такой-то минуте оговорка, ну как бы поясняем, что здесь ошибка.

Сергей Гачин: То есть, это не критично было?

Александр Соколов: Ну это не критично, критично, когда… Это мы переходим на несколько другую тему. Критично, когда выступающий у нас учёный неожиданно начинает говорить не очень научные вещи. У нас тоже такое было. То есть, выступает вулканолог, и вдруг он начинает говорить, что глобальное потепление — это миф. Никто не ждал. Но, опять же, в описании к видео мы делаем пояснение. Ошибки бывают разные: случайные, оговорки, опечатки, человек не правильно понял и намеренные искажения, например. Ошибки методические, заблуждения такие уже вполне [укоренившиеся] заблуждения. Это разные вещи. Но хуже всего, когда автор плохо знает фактический материал, про который он рассказывает, это видно. То есть, когда он начинает писать про антропологию, и видно, что он пользуется устаревшими источниками, которые он, к тому же, и плохо понимает. Хуже всего, когда есть некое злостное заблуждение, и человек не только его не исправляет, он и на критику, которую ему указывают, реагирует агрессивно, воспринимая это как некую угрозу своей безопасности, а не то, как надо воспринимать критику в науке. Вот и мы, например, сейчас делали видео, оно ещё не вышло (на момент публикации видео уже доступно — прим. ред.), про Савельева Сергея Вячеславовича, доктора биологических наук, который из года в год повторяет, что у европейцев не могло появляться потомства с бушменами. Он это повторял, я слышал раза три или четыре в разных вариантах. При том, что я в своей книге главу написал, про то, что метисов этих изучали в течение всего XX века. Их там пять миллионов человек вообще живёт в ЮАР. Простейший поиск по научным базам данных выдаст десятки статей, в которых изучают этих метисов. По любому словосочетанию, какому хочешь, возьми по-английски и по-немецки, потому что были немецкие исследователи. То есть, человек ничего не сделал, чтобы что-то найти на эту тему, но продолжает это нести. Вот в 2019 году очередной раз это прозвучало. Вот пример худшей профессиональной деформации человека, которого можно так условно назвать каким-то там популяризатором или пропагандистом. Вот это то, что нужно, на мой взгляд, стараться избегать. Не знаю, мне сложно о себе судить. Я стараюсь вот как-то всё-таки к критике относиться более конструктивно.

Сергей Гачин: Все ли науки нуждаются в популяризации? Вот математику не особо популяризируют. И какие науки больше в популяризации нуждаются?

Александр Соколов: Математику, на самом деле, ещё как популяризируют. Более того, даже «Просветителя» взяла книга «Математические этюды», это как раз популяризация математики. Я так понимаю, что так или иначе любая наука в этом нуждается. Из определения наука — это нечто недоступное без подготовки. Это сложно, это учиться нужно. А чтобы люди хорошо относились к той или иной области науки, чтобы они понимали, зачем она нужна, чтобы появлялись новые специалисты, чтобы науку финансировали и так далее. Любая область науки, так или иначе, должна доносить то, что открыто в этой области, до широких масс. Другое дело, что в одних областях с этим слегка получше, а в других — похуже. Есть области, которые популяризируются сейчас худо-бедно, есть области, в которых вообще труба.

Сергей Гачин: По примерам можете что-то сказать?

Александр Соколов: По примерам?

Сергей Гачин: Особенно где труба.

Александр Соколов: Я даже бы взял, допустим, какие-нибудь области исторической науки.

История – это же на самом деле огромный перечень дисциплин. Вот даже в египтологии уже чуть-чуть стали подтягиваться. Египтологи стали выступать. А вот по шумерам древним, ну, наверное, крайне мало научно-популярных материалов. На мой взгляд, очень плохо с популяризацией истории нашей собственной страны, ранних этапов. Хотя, это не совсем моя область, но мне так кажется. Какая-нибудь популяционная генетика, представление, как у людей возникают те или иные мутации и почему мы разные. Почему, действительно, у одних получаются дети, у других — не получаются, с чем это связано. Как наследуются те или иные признаки. На мой взгляд, признак, что с популяризацией плохо, когда в этой области много заблуждений, мифов. То есть, когда популяризация «проваливается», на этом как грибы вырастают всевозможные предрассудки. Да, это такой тревожный сигнал. Да, если учёные этим не занимаются, вылезают на их место различные проходимцы, которые занимают эту нишу.

Сергей Гачин: Когда вы готовитесь к лекции или пишете книгу, как вы понимаете, что это будет доступно для масс?

Александр Соколов: Ну, книги я не так часто пишу, но пишу сейчас третью. Как я понимаю, значит, как сделать чтоб это было доступно?

Сергей Гачин: Да, как сделать и проверить, что это понятно будет?

Александр Соколов: Ну, во-первых, тут важно несколько моментов: чтоб это было понятно и чтоб это было интересно ещё. Потому что вот я в своё время учился пиару у Игоря Викентьева, у него есть два вопроса при проверке любого такого материала. Он может быть не научно-популярным, а просто популярным, рекламный, журналистский. Нужно постараться с позиции потенциального читателя/зрителя ответить на вопрос: «Могу ли я это пересказать и хочу ли я это пересказать?» В состоянии ли человек своими словами изложить то, что он услышал? Во-вторых, захочет ли он это делать? Если не захочет, то это, значит, что-то не то. Можно опираться на знания, свой опыт, а можно проводить прямо тест, то есть брать группу. Вот в маркетинге это «фокус-группой» называется, или глубинные интервью, по-разному. Если это массовый популярный материал, в идеале это группа подростков, ну, или хотя бы одного подростка, двух, дать им это прослушать или прочитать, а потом спросить: «Ты понял? Что ты понял? Расскажи». И посмотреть, как он это пересказывает: с охотой, с трудом, запомнил что-то не то совсем, что вы хотели, понял не так, как вы хотели. Тестирование — самый научный метод проверки. Эксперимент. И тогда вы поймёте, хороший текст или плохой. Выступление интересное или не интересное. Но уже при подготовке надо понимать, что есть некоторые вещи… Это должны быть образы, понятные публике, то есть скорее всего из какой-то области близкой для ваших слушателей. Классический пример, когда рассказывают, какого размера... Я уже забыл, про что это был пример. Про яйцеклетку, что ли? Да, про яйцеклетку. Про то, какого размера яйцеклетка. В тексте читаешь, что она такого же размера как точка этой же строки. Ну, это можно написать в микронах, а вот точку… Человек это видит — вот она такая, условно говоря. Или вот пример из книги «Генетическая Одиссея», там автор сравнивает восстановление генетической родословной с кулинарным конкурсом, рецепты супа. Если во всех рецептах встречается мясо одной антилопы, она водится в Африке, значит, эти рецепты имеют африканское происхождение. Это для домохозяек конечно. Ну, короче говоря, примеры должны быть такими, чтоб человек мог сопоставить их со своей жизнью. Это, может быть, и не совсем точно объясняет некий научный принцип, факт, гипотезу, но это делает её наиболее близкой человеку, более родной, своей. Это одно из правил при популяризации, и таких правил некоторое количество существует, как делать текст понятным.

Сергей Гачин: Наверное, терминологию надо сразу же убирать?

Александр Соколов: Терминологию убирать или, если мы не можем избавиться от какого-нибудь термина, его надо обязательно объяснить. Потом, если мы его ещё раз употребляем, ещё раз напомнить, чтобы он усвоился слушателем. Конечно, таких терминов должно быть минимум. Лишние подробности убираем. Если это для интернет-текста, предложения более короткими делаем. Если у нас есть длинное предложение, есть простейшее правило, запятые заменить на точки. Вместо сложноподчинённого предложения или какого-нибудь составного предложения — два коротких. Это упрощает восприятие, потому что длинное предложение человек загружает себе в оперативную память целиком, а тут он может частями загружать. Уже меньше нагрузка на процессор. Риторические вопросы… Диалогичность чтоб была. Конечно же, использование юмора, вот эти все вещи, без перебора. Всё зависит ещё от задачи, которую хочешь решить.

Человек может целенаправленно вызывать скандал какой-то, провоцировать. Может, наоборот, стараться избежать каких-то ненужных ассоциаций, заставить людей задуматься. Заставить людей изменить точку зрения. Есть разные задачи, которые могут решаться неким популярным текстом, выступлением, картинкой и так далее.

Сергей Гачин: Ну, и, наверное, самый интересующий многих вопрос: можно ли в России зарабатывать популяризацией себе на жизнь? Популяризацию науки сделать основным источником дохода?

Александр Соколов: Ну вот вы можете посмотреть, что я не миллионер, вот вы у меня дома находитесь, но в моём случае так получилось, что фактически я сделал популяризацию своей основной профессией, но да, в принципе, можно… Это не способ лёгкого заработка, скажем так. Я так понимаю, это не совсем реально, то есть мой случай нетипичный, наверное. Это раз. Во-вторых, перед тем, как я собственно стал заниматься более-менее профессионально популяризацией, лет 6, наверное, как минимум, это было просто хобби помимо основной работы.

Физик, выпускник МФТИ, Олег Фея рассказывает на примере популярных супергеройских фильмов «Человек-муравей» и «Человек-муравей и Оса» о фундаментальных законах нашей Вселенной, квантовом мире и квантовой запутанности.

Олег Фея: Мне кажется, что фильм «Человек-муравей» (франшиза про Человека-муравья, [включая] «Человек-муравей и оса») — это замечательный повод поговорить про квантовую физику, про те явления, которые там были показаны и которые были показаны практически везде неправильно, с физической точки зрения. Я на самом деле большой поклонник франшизы Marvel про супергероев, про Мстителей, и я абсолютно не против того, что там показаны какие-то магические вещи: инопланетяне, камни, которые могут разрушать биологические объекты по всей Вселенной мгновенно... Но я против того, чтобы так вольно обращались с законами физики, как они обращаются в фильме про Человека-муравья.

Собственно, про что этот фильм: этот фильм про мелкого жулика, который попал в переплёт, ему дали суперкостюм, благодаря которому он может уменьшаться и увеличиваться, причём увеличиваться…

В фильме показано, что он увеличился метров до двадцати, может быть, больше, а уменьшается практически вплоть до бесконечности, до субатомных размеров. И это, наверное, главная такая фича этого супергероя — Человека-муравья — как раз изменение в размерах.

При этом не только он сам там уменьшается, там уменьшают автомобили, здания, уменьшают и увеличивают детские игрушки…

Цитата из фильма:

Билл Фостер: Кстати, о рассинхронизации с реальностью…

Олег Фея: Какая основная с этим проблема? Основная проблема, как, наверное, вы можете догадаться — это закон сохранения массы. Один из фундаментальных законов, что масса не берётся из ниоткуда и не исчезает в никуда.

Давайте рассмотрим пример со зданием, потому что оно имеет форму параллелепипеда, и с ним легко делать расчёты. Вот здание, предположим, уменьшается в 20 раз, то есть, каждая его грань пусть уменьшится в 20 раз. Это значит, что, чтобы закон сохранения массы оставался в действии, все его параметры должны тоже измениться в 20х20х20 раз — в 8000 раз, потому что мы имеем дело с трёхмерным объектом.

Соответственно, если здание сделано из бетона, плотность бетона около 2000 кг на метр кубический, то плотность материала, из которого будет сделано маленькое здание, увеличится в 8000 раз. Это будет 16 миллионов килограмм на кубический метр, и я не уверен, что это не приближается к плотности каких-нибудь там белых карликов или, возможно, даже нейтронных звёзд. Такие здания точно нельзя будет таскать за собой как тележку, как это делают герои фильма.

При этом непонятно, из какого материала будет такое здание сделано, потому что самые плотные материалы, например, иридий, это 22 грамма на сантиметр кубический

Примечание: осмий слегка превосходит иридий — 22.61 против 22.56 грамма на сантиметр кубический.

То есть, они явно не дотягивают до такого суперматериала. Как можно пофантазировать, чтобы эта фича осталась у него? Можно предположить, что при уменьшении здания или какого-то объекта его масса куда-то освобождается, куда-то во внешнее пространство. В таком случае, если будет уменьшаться здание, то его маленькая копия будет находиться в облаке из силикатов, из какой-то пыли, которая из-за этого освободится, при этом непонятно, благодаря какому механизму это произойдёт, но тут настолько глубоко уже копаться не следует.

Что же будет, если оно будет внезапно увеличиваться? Если здание действительно такое лёгкое, что его можно таскать на руках, как вы видите в фильме, то ему нужно будет откуда-то добрать несуществующую массу. Откуда? Из окружающей среды. Например, из воздуха, из близлежащей территории, из грунта. И добрать такое огромное количество массы, даже, положим, если оно доберёт мгновенно (опять непонятно, по какому механизму, такого механизма просто не существует) из окружающей среды, из воздуха, то вокруг него образуется вакуум на какое-то мгновение, который тут же заполнится окружающим воздухом, произойдёт просто эпической силы взрыв.

Такой объект на самом деле можно использовать как бомбу. Например, Человек-муравей, который захочет таким образом взорвать [что-нибудь], он сам разорвётся, и это будет одноразовая бомба. Наверное, это не очень разумно — использовать супергероев таким образом.

Что же касается изменения размеров самого главного персонажа: вот он говорит, что он максимально увеличился до 20 метров:

Цитата из фильма:

Скотт Лэнг: 20 метров! Да?

Билл Фостер: Круут!

Скотт Лэнг: 20 метров.

Олег Фея: А уменьшался он до субатомных размеров. Атом водорода характеризуется размером в 1 ангстрем. Что такое 1 ангстрем? Это в 10 миллиардов раз меньше, чем метр. Это очень-очень мало, и в таких единицах измеряется то, что происходит в квантовом мире и в микромире. При уменьшении Человека-муравья до таких размеров его плотность будет больше 10 в 45 – 10 в 50 степени килограмм на метр кубический, это уже плотность порядка чёрной дыры. То есть он, уменьшившись, чтобы попасть в какое-то ядро атома и что-то там сделать по сюжету, превратится в маленькую чёрную дыру. Но в фильме показано, что такого не происходит, что он вполне себе выглядит как Человек-муравей, просто уменьшенный, а вокруг летают атомы, какие-то волны, какие-то электроны… Тут тоже возникает вопрос, из чего же он состоит, то есть из каких частиц состоит уменьшенный герой, если он сам имеет размеры порядка атомных размеров.

Давайте посмотрим, как создатели фильма изобразили квантовый мир:

Герой идёт по некой красивой долине, где разные цвета, и вообще это на самом деле похоже на какой-то наркотический трип, наверное, по крайней мере, они таким образом описываются.

Тут тоже возникает куча вопросов: почему она такая разноцветная? Что такое в принципе цвет? Цвет характеризуется какой-то длиной волны. Например, видимый свет — это очень-очень короткий диапазон длин волн, примерно от 400 до 700 нанометров. 700-нанометровая волна соответствует красному цвету, то есть если нам в глаз попадают волны длиной примерно 700 нанометров, то мы видим красный свет. 400 нанометров — это уже фиолетовый свет. Как мы уже определили, размер героя будет ангстрем или, может быть, несколько ангстрем, что в 10 раз меньше, чем нанометр. То есть его размер будет меньше в несколько сотен раз, чем длина волны того же красного света. В квантовом мире понятия цветов просто не существует. Все размеры будут меньше, чем длины волн, и сам Человек-муравей, и его друзья, которые попадают тоже в этот мир. То есть, мы не сможем видеть его доспехи, которые переливаются замечательным красным светом, просто потому что нет такой длины волны, на которой мы сможем это наблюдать.

Теперь о том, что вообще такое мы видим. Квантовая физика — это принципиально вероятностная наука, в квантовой физике нет такого понятия, как чёткое положение какой-то частицы. То есть любая частица, например, электрон, описывается волновой функцией, квадрат которой задаёт вероятность нахождения этой частицы где-то в пространстве.

Например, если мы узнаем волновую функцию электрона в атоме, мы возведём её в квадрат и будем знать, где, с какой вероятностью вокруг атома будет находиться электрон. Это называется ещё электронной плотностью.

Попытки увидеть квантовый мир пока что достаточно редки… Как это в принципе делается? Например, есть сканирующая туннельная микроскопия. Это прибор, сканирующий электронный микроскоп, с помощью которого можно как бы “увидеть” то, что происходит, увидеть структуру вещества, отдельные атомы можно увидеть с очень хорошим разрешением. Но почему я говорю “увидеть” в кавычках? Потому как сканирующая туннельная микроскопия работает как щуп, с помощью которого проходит… Вот, слепой человек, он идёт, он использует палочку, он как-то ощупывает объекты с помощью этой палочки, и он понимает, что же перед ним находится. Так же работает и сканирующая туннельная микроскопия.

Через иголочку, которая подводится к поверхности материала, пропускается ток, этот ток называется туннельным, потому что он будет идти дальше не по проводнику, он будет как бы туннелировать между концом этой иголочки, которая называется кантилевером, и поверхностью материала. При проведении иголочки вдоль поверхности происходит изменение силы тока, и по изменению силы тока уже компьютер достраивает по определённым алгоритмам то, над чем проходит иголочка, например, поверхность какого-то материала: золота или меди или чего угодно.

С помощью таких микроскопов перемещают отдельные атомы, вот, например, сделали “человека-молекулу”.

Так выглядел бы, возможно, Человек-муравей, если бы этот фильм больше соответствовал действительности: просто набор нескольких атомов. Но вряд ли он смог бы функционировать, выполнять какие-то действия, которые ему были положены по сюжету.

Это один из способов увидеть микромир. Есть ещё электронная микроскопия, когда материал бомбардируется огромным количеством электронов. Есть ещё попытки с помощью рентгеновской микроскопии увидеть то, что там происходит. То, что видят учёные, как-то особо не соответствует тому, что нарисовано было в фильме, но, наверное, к этому придираться особо не нужно, это было художественным приёмом.

Герои по сюжету фильма «Человек-муравей и Оса» пытаются найти жену одного из учёных (героев этого фильма), которая застряла 30 лет назад в этом субатомном мире. Они строят эпических размеров установку, которую называют квантовым туннелем, и с помощью этой установки они узнают её координаты.

При этом они говорят, что…

Цитата из фильма:

Сознание Джанет в теле Скотта Лэнга: У вас 2 часа. Потом поля вероятности сместятся, и следующего совмещения придётся ждать сотню лет!

Олег Фея: Этот момент противоречит принципу неопределённости Гейзенберга. О чём он говорит? Он говорит о том, что измерить величины и измерить некие параметры квантовых объектов, например, скорость квантового объекта (допустим, электрона) и его положение принципиально невозможно с максимальной точностью, со стопроцентной точностью. Потому как скорость или импульс этого электрона и его координаты будут связаны собственно неравенством Гейзенберга, которое закладывает некие ограничения. Если мы будем измерять очень точно его скорость, значит, мы всё меньше и меньше будем иметь возможность говорить о координате этого объекта. И наоборот, если мы знаем довольно неплохо координату объекта, то про скорость его мы практически ничего не можем сказать, погрешность её измерений будет огромная. То есть, определить точные координаты жены этого главного героя, размер которой несколько ангстрем, как мы уже говорили, просто невозможно. Тем более, довольно занятно, откуда они взяли число в следующие 100 лет… Это не то что будет невозможно сделать через 100 лет, это невозможно будет сделать через тысячу, через миллион лет, и через время, которое ещё будет существовать Вселенная.

Цитата из фильма:

Сознание Джанет в теле Скотта Лэнга: Буду ждать в этой точке, видите координаты? На пустоши, за квантовым вакуумом. Но осторожно, нагрузка на мозг, особенно наш, огромная!

Олег Фея: В чём герой прав, это в том, что нагрузка на мозг действительно будет огромная, особенно на наш с вами… При этом где мы будем искать эту героиню? Она будет “на пустошах за квантовым вакуумом”. Это в принципе звучит достаточно эпично и прикольно, наверное, но смысла… Вот я пытался понять какой-то смысл, что значит “пустоши за квантовым вакуумом” — я так и не понял.

Что говорит физика о вакууме? В физике вакуум — это не просто некая пустота, где вообще ничего не происходит (возможно, это как раз то, что они подразумевали под словом пустошь). Это некое пространство, где плотность частиц очень-очень маленькая, там постоянно возникают виртуальные частицы, то есть, парачастица может возникнуть, а потом тут же исчезает. Они аннигилируют, частица и античастица. В некоторых случаях эти частицы могут не аннигилировать, например, если находятся рядышком с чёрной дырой. Это так называемое излучение Хокинга, когда одна из частиц попадает в чёрную дыру, а другая, получив соответствующий импульс, по закону сохранения импульса (который в фильме тоже не везде сохраняется) будет улетать.

То есть тогда чёрная дыра будет генерировать как бы новые частицы, которые будут появляться как бы из ниоткуда, из вакуума. И вот эти процессы, в отличие от того, что показано в фильме с уменьшением и увеличением размеров объектов, не нарушают ни закона сохранения массы, ни закон сохранения энергии.

Так, а можно ли с помощью этих же самых муравьёв построить второе кольцо Большого адронного коллайдера, которое должно быть в длину 100 километров? На самом деле мы видим некий, как мне кажется, миф, который пошёл из кино, о том, что учёный-одиночка может построить огромную установку. Вопрос: откуда у него деньги на этот квантовый туннель? Он тогда супермиллиардер, а мы во франшизе Marvel знаем другого супермиллиардера — Тони Старка, который в принципе, наверное, может себе такое позволить. Но в реальном мире таких учёных-одиночек нет. Я допускаю, что они могут быть в очень хардкорной теоретической физике, в математике, где не нужны никакие установки, но если человек занимается прикладной физикой (а это самая что ни на есть прикладная физика: открыть туннель в квантовый мир и чего-то там сделать), то в реальности просто не найдётся человека с такими ресурсами, который сам бы всё это спроектировал. Тот же самый Большой адронный коллайдер, на туннель которого похож тот самый квантовый туннель, его делали десятки тысяч человек, инженеров, и каждый отвечал за какую-то небольшую задачу. Я не думаю, что есть на свете человек, который знает, как работают вообще все установки Большого адронного коллайдера, потому что это просто невозможно. Потому что это просто настолько сложная установка, физика настолько сложная, что один человек сейчас не может всю эту физику знать. Поэтому от образа героя, от образа талантливого, гениального, может безумного, учёного из кино, который сделал суперустановку, тоже нужно отходить. Это тоже я отношу к разряду фантастики. Такое построить в подсобке или где-то в гараже просто невозможно.

Цитата из фильма:

Билл Фостер: Два мозга взаимодействуют на квантовом уровне через познеровский молекулярный барьер.

Скотт Лэнг: Я так и думал.

Олег Фея: “Я так и думал”. Этот профессор рассказывает о такой, возможно, последней попытке ухватиться за квантовый разум, как молекулы Познера. Ну, давайте вернёмся немножко на момент пораньше, где персонаж мысленно связался с женой своего коллеги. То есть он говорит о том, что их мозги квантово запутались, и поэтому она может ему передавать свои мысли из квантового мира. Что такое квантовая запутанность? В двух словах, это когда у нас есть пара или больше квантовых объектов, например фотонов или электронов, и их свойства связаны таким образом, что если мы измеряем свойства одного из них, получаем, к примеру, положительную спиральность, то у другого фотона, спутанного с ним, будет отрицательная спиральность. Или у одного электрона будет спин направленный вверх, то у другого будет спин направленный вниз.

Эта история ведёт свое начало с тридцатых годов прошлого века, когда Альберт Эйнштейн попытался показать, что квантовая механика это полная ерунда. И он написал в довольно влиятельном научном журнале «Physics review» статью о том, что если представить, будто бы всё, что говорили Гейзенберг, Бор и компания, верно, то можно прийти к явлению, которое он назвал “жутким дальнодействием”.

Что если взять две частицы, которые будут иметь одинаковое происхождение, и измерить какие-либо параметры, одной частицы, то мы сможем знать параметры другой частицы, которая будет являться частью этой системы. Таким образом Эйнштейн пытался обойти принцип неопределённости Гейзенберга и показать, что нарушается теория относительности, в которой говорится, что передача информации не может идти быстрее скорости света, а здесь изменение свойств частиц будет происходить быстрее скорости света — мгновенно. Нильс Бор спустя год написал статью с точно таким же названием, в том же самом журнале, где он разбил аргументы Энштейна в пух и прах.

А потом история рассудила следующим образом: в 80-е годы учёный Ален Аспе провёл эксперименты, которые показали, что действительно, имеет смысл говорить о том, что Энштейн назвал “жутким дальнодействием”. Он проверил это неравенством Белла. С того времени началась история квантовой запутанности.

Схема классического эксперимента: пучки фотонов направляются на некий кристалл, там они разделяются на фотоны с разной поляризацией. Так как у этих фотонов было одинаковое происхождение, то на выходе получались спутанные попарно фотоны. Их разносили на достаточно большое расстояние — сначала на метр, потом на сотни километров, и смотрели, что действительно, свойства запутанных фотонов передаются мгновенно. Не со скоростью света, а просто мгновенно. Это теорию относительности, горячо любимую Эйнштейном, не нарушает, потому как информация не передаётся, передаётся состояние фотона. И так получилось, что то, что Эйнштейн считал полным абсурдом, имеет место быть.

Может ли такое произойти в мозгах людей? Могут ли молекулы в головах двух людей таким образом запутаться? Наверное, можно было бы подвести какой-то романтический базис, сказать, что вот так действует влюбленность. Я когда-то общался с девушкой, которая говорила, что люди, которые дружат или влюблены, у них волны, которые исходят из мозга, синхронизируются, в одной фазе находятся. Но эти молекулы должны иметь какое-то общее происхождение для того, чтобы запутаться. Просто так запутаться они не могут. Причём эти эксперименты проводятся в контролируемой среде, где либо низкие температуры, либо происходит всё очень быстро, так что передать какие-то мысли или образы из одного мозга в другой таким образом точно не получится.

Теперь, что касается молекул Познера. Познеровские молекулы — это, возможно, последняя такая надежда на квантовое сознание. Квантовое сознание — это теория, скорее стремящаяся к маргинальности в физическом мире. Она говорит о том, что наш мозг состоит из молекул, молекулы — это квантовые объекты, что, в принципе, очевидно, а значит, в мозге происходят некие квантовые явления, и из-за этих квантовых явлений мы можем мыслить и возможно делать что-то ещё. Например, запутывать наши мозги с мозгами других людей, или передавать мысли, или делать что-то силой мысли. Но это уже совсем маргинально и относится скорее к некоему квантовому мистицизму.

А вот то, что не маргинально — это то, что, собственно, относится к молекулам Познера. Это условная молекула, такой комплекс молекулярный, который состоит из большого числа атомов: там девять атомов кальция, которые расположены в уголках кубика. Если так представить, то в центре находятся пять молекул кальция и еще молекулы фосфора и кислорода. Общая формула Ca9(PO4)6. Это довольно крупный молекулярный комплекс.

Почему они так интересны? Их наблюдали в гидроксиапатите кальция, и оказалось, что эти молекулы сохраняют свои параметры, например спин, достаточно долго.

И группе учёных пришла мысль, что возможно если эти молекулы есть в нашем организме… А они точно есть: например предполагается, что кости растут благодаря тому, что вокруг этих молекул происходит нарастание костной массы. Есть свидетельства о том, что они есть в клетках других органов человека, в том числе в мозге. Предполагается, что раз они длительное время сохраняют свои свойства, то такие молекулы могут на длительное время запутываться квантовым образом, и эта квантовая запутанность будет длиться не наносекунды как в лабораторных экспериментах, а достаточно продолжительное время. Мне кажется, что это может выглядеть достаточно интересно, но всё-таки очень спорно и пока что просто красивая гипотеза. Но, по крайней мере, этот момент, когда профессор теоретической физики в фильме говорит о познеровских молекулах показывает, что создатели фильма находятся на острие научной мысли, может быть, немножко маргинальном, но, тем не менее, острие.

Цитата из фильма:

Хэнк Пим: Похититель, кто бы он ни был, хорошо подготовился.

Хоуп ван Дайн: И, похоже, освоил фазирование.

Олег Фея: Фазирование?

Продолжение цитаты:

Скотт Лэнг: Фазирование?

Хэнк Пим: Квантовый процесс перехода из одной формы материи в другую.

Олег Фея: “Я так и думал”. Я посмотрел фильм с английскими субтитрами, и там то, что герои [в русском дубляже] называют “фазирование”, называется “quantum fasing”, или если говорить по-русски, квантовый фазовый переход. Где можно наблюдать такой фазовый переход? К примеру, самый известный фазовый переход — это когда тает лёд. Из твёрдого вещества получается жидкое. Или когда вода испаряется — из жидкого вещества получается газообразное. В данном случае мы имеем дело с персонажем, который в фильме называется призраком. Этот персонаж, который освоил “фазирование”, может внезапно сделать так, чтобы его тело становилось очень прозрачным и проходить, к примеру, через стены, объекты и прочие препятствия, например, других персонажей.

Как они про это говорят:

Цитата из фильма:

Эйва Старр/Призрак: Это называется молекулярная разбалансировка. Все клетки моего тела разрываются и сшиваются воедино. Снова и снова, каждый день.

Олег Фея: “Я так и думал”. То, что она называет молекулярной разбалансировкой, теоретически можно привести к испарению жидкости, когда связи между молекулами рвутся, и эти молекулы становятся гораздо более независимыми, чем они были в жидкости. Но, если предположить, что её тело самопроизвольно распадается на отдельные молекулы, она проходит через какие-то объекты, и потом она опять собирается, то можно прикинуть, сколько при этом выделяется энергии. Например, тело человека на довольно большой процент состоит из воды. Для простоты будем считать, что тело человека на сто процентов состоит из воды. Чтобы разорвать ковалентные связи между атомами водорода и кислорода в молекуле воды нужно примерно 900 кДж/моль. Один моль воды весит восемнадцать грамм. Соответственно, для того, чтобы порвать все связи в молекулах воды человека, который весит 70 кг, потребуется больше трёх миллиардов джоулей. Это очень много, и если наша героиня не носит с собой ядерный реактор, как тот же Тони Старк, то, наверное, у неё просто не будет энергии на то, чтобы её тело распадалось. При этом для того, чтобы молекулы вновь собрались, эта энергия опять будет выделяться, то есть вокруг неё будет мини-взрыв. То есть, мы уже придумали несколько способов создать взрыв в этом фильме. Например, можно заслать куда-то Человека-муравья, он внезапно уменьшится, вокруг него образуется вакуум, туда устремится воздух, и всё взорвётся. Или героиня внезапно перейдёт из газообразного состояния в нормальное — и тоже выделится куча энергии, и всё взорвётся. Правда, это одноразовое применение таких супергероев.

Цитата из фильма:

Билл Фостер: В изолированной системе частицы сосуществуют в стабильном фазовом взаимодействии. При вмешательстве в систему на смену стабильности приходит хаос. В абсолютной изоляции квантовой системе свойственно разделение форм материи. Каждая спутана со своей, только ей характерной средой. То есть изучаемый объект будет синхронизирован и рассинхронизирован с множеством параллельных реальностей.

Олег Фея: Вполне возможно, что профессор квантовой физики говорит о многомировой интерпретации Эверетта. Это интерпретация квантовой механики, на основе которой строятся различные гипотезы о существовании параллельных вселенных. Эти гипотезы, на самом деле слишком натянутые, потому как сама интерпретация говорит о следующем: если весь мир представить огромной волновой функцией, которая будет включать в себя все атомы, электроны и все другие частицы, которые есть во Вселенной, то при попытках это измерить, то есть, к примеру, проверить, куда пошёл электрон в классическом двухщелевом опыте, волновая функция будет расщепляться. И, якобы, так может возникать параллельная вселенная. Возможно, это имеется в виду под синхронизацией и рассинхронизацией.

Давайте теперь поподробнее посмотрим на формулы, которые написаны у героя на доске.

К примеру, здесь видно уравнение Шрёдингера (2), которое записано более чем корректно. Здесь есть матрица плотности (1), тоже обычная вещь для квантовых расчётов. Правда, это такие самые базовые вещи. По-видимому, студенты в этом моменте фильма изучают азы квантовой физики. Бывают фильмы, где на доске пишется какая-то чушь, но здесь я ничего такого не увидел. Что ещё может свидетельствовать о том, что они рассматривают азы квантовой физики? А вот этот вот график.

То есть, я его особо рассмотреть не смог, этот график, он показан далеко, но возможно на нём изображён спектр абсолютно чёрного тела. Это как раз то явление, с которого началась вся квантовая физика. Именно в попытке объяснить абсолютно чёрное тело Макс Планк ввёл понятие кванта, коэффициент пропорциональности, который потом назвали постоянной Планка по его имени.

Цитата из фильма:

Хоуп ван Дайн: Лаборатория фонит радиацией. Так, может, отследим её с помощью квантоспектрометра?

Олег Фея: “Квантовый спектрометр”? “Дифракционный блок регулятора”? “Целебные частицы”? Ну, в принципе, в фильме ещё довольно много всяческой ерунды. Вы можете сами её поискать и написать в комментариях, что вы нашли. Всем спасибо за внимание. :)

===================

Источники:

SciTeam

Наука | SciTeam

Всем привет! Канал научной журналистики SciTeam подготовил для Pikabu очередную трансляцию. На этот раз наш гость — выпускник факультета биоинженерии и биоинформатики МГУ им. М.В. Ломоносова, кандидат биологических наук,  лауреат Премии Просветитель за книгу «Сумма биотехнологии», старший научный сотрудник Института проблем передачи информации РАН, член комиссии РАН по борьбе с лженаукой, член совета просветительского фонда Эволюция и экспертного совета Премии имени Гарри Гудини — Александр Панчин!

Если вы что-то хотели спросить о биоинформатике, ГМ продуктах, редактировании генома человека, откуда идёт мракобесие, как с ним воевать, что скрывается за кулисами Премии им. Гудини, популяризации науки в целом — спрашивайте :)

Подробнее прочитать о госте можно в анонсе. Автор лучшего вопроса получит ачивку и книгу Панчина с автографом.

Привет, я NoAdO и это опять не про мототематику.

Помните вот этот пост? Моховой террариум выглядит как мистический лес:

Я захотел также. При этом не только захотел, но и сделал! Как? Об этом и расскажу.

Первый этап - ёмкость для хранения всего вотэтоговот. Найти стеклянную геометрическую штуковину можно по вопросу "флорариум", но все они имеют один ключевой недостаток - не закрываются. А, ну и мелковаты слегка. Поэтому на Ярмарке Мастеров у некоей Flora_Studio был заказан каркас под заказ! Образцом выступила гифка выше. Через несколько дней я забрал 2 попытки стекла чтобы проделать в них дыры. К сожалению не все фото я сохранил, но если вы возьмётесь пилить стекло сами, не беритесь :D В моём случае это была коронка - она сбегает, пилит медленно, нужно делать паузы, держать инструмент вертикально, обороты не слишком большие но и не слишком маленькие... в общем гемор. Не расколол ни одно, но вторая попытка получилась лучше первой. Дальше - туман.

Перед вами ультразвуковой генератор тумана. С лёгкостью ищутся по имени на Алиэкспресс или у предприимчивых торгашей. Условие успешной работы - маленькая пимпка должна быть погружена в воду, то есть нужен чистый водоём глубиной не менее 5 сантиметров. Черный кругляш на проводе - резинка, именно он затыкает стекло, позволяя спрятать генератор внутри палюдариума. Ага, я нахватался умных слов. Когда просто растения в стекле - флорариум. Когда всё в воде - аквариум. А когда ни туда ни сюда (читай болото) - палюдариум. Красивая штука, если верить интернетам. Надеюсь ничего не перепутал.

Думаю, моя реализация стала уже практически полностью понятна, поэтому вот вам ещё картинки:

Вот так выглядит наполовину заполненный ящик. Те кто не только картинки смотрел но и читал, уже догадываются, зачем там это бревно и зачем нужен был большой размер.

Да, внутри прячется пищевой контейнер (самое близкое по размерам и достаточно глубокое что нашёл), а уже в нём - генератор. Ну и финал - если вам не хватало качества оригинальной гифка, вот оно :D

Свет на заднем плане - от венериной мухоловки, извините. Немножко подробностей для экспертов в этих штуках:

- грунт лечуза-пон и аквариумный

- мох яванский

- бревно пластик

- коряга мангровая аквариумная

- утёс тоже аквариумный

И последнее. Я не аквариумист, флорариумист и боже упаси не палюдариумист (фух, выговорил). Весьма вероятно что я сделал что-то не так, мох высохнет или всё заплесневеет нафиг. Но мне хотелось попробовать свои силы и сделать необычный подарок девушке и мне это удалось.

Астроном, кандидат физико-математических наук Сурдин Владимир Георгиевич о полётах за пределами Солнечной системы, о внеземных цивилизациях и парадоксе Ферми и о направлениях развития космонавтики.

Первая часть

Стенограмма: @Bioluh

Интервьюер: Владимир Георгиевич, расскажите, пожалуйста, о космических аппаратах, которые планируется запустить за пределы Солнечной системы: в чём их особенность и какие цели они преследуют.

Сурдин Владимир Георгиевич: А я не знаю о таких планах, честное слово, по-моему, сейчас не финансируется ни один аппарат, который бы улетал за пределы Солнечной системы. Мы знаем, что пока их было пять и все они были не для полётов куда-то вдаль, а для исследования планет Солнечной системы. Просто так получалось, они были вынуждены набирать большую скорость, чтобы за разумное время долететь до Сатурна, до Урана, Нептуна, теперь вот до Плутона. А уже набрав такую скорость, они не могли остаться в Солнечной системе, им сам Бог, вернее, сам Ньютон велел лететь дальше. Это два «Пионера» американских, два «Вояджера» и, наконец, сейчас вот New Horizons — «Новые горизонты» — пролетел мимо Плутона и с большой скоростью теперь будет улетать.

Ниже: Аппарат «Voyager-2»

Их всего было пять. Насколько я знаю, пока не финансируется ни один такой полёт к планетам. Вернее, к планетам-гигантам финансируется, но это будут спутники планет. Сейчас вот «Джуно» — спутник Юпитера — работает, он никуда от Юпитера не улетит. Наверное, в ближайшее время будут создаваться спутники Сатурна, уж очень много всего интересного там, в системе Сатурна: и Энцелад, и Титан, и много других спутников, и сам Сатурн интересен, и кольцо. Но это уже будут спутники, то есть, они будут долго у планеты работать и никуда не выстрелят вдаль. Может быть, я не в курсе, но таких проектов запуска куда-то за пределы Солнечной системы я не помню.

Собственно говоря, те, которые уже улетели, оказались достаточно надёжными: «Пионеры» уже не работают, а «Вояджер» ещё передаёт сигналы и, наверное, лет десять ещё, ну пять, по крайней мере, будет передавать. А New Horizons вообще новенький. Это очень надёжные машины, «Вояджеры» полстолетия почти работают — их запустили в середине семидесятых, вон сколько лет прошло, скоро будем справлять пятидесятилетие, на пенсию их отправим, может быть, в 60. Voyager-1, по крайней мере, работает. New Horizons тоже, наверное, лет 30–40 проработает. Всё упирается в источник электричества: у них ядерный источник, плутоний распадается, хватает на полвека запаса тепла. С другой стороны, а нужны ли они нам для полёта за пределы Солнечной системы? Они же летают очень медленно, со скоростью около 20 километров в секунду, и до ближайших звёзд они никогда не доберутся, а за пределами орбит больших планет ничего сверхинтересного нет. Много астероидов, но они и близко к нам есть. Я не думаю, что это было бы рационально туда бросать такие дорогие аппараты.

Ниже: Аппарат «New Horizons»

Правда, есть совершенно альтернативный проект полёта за пределы Солнечной системы, но он немножко странный. Это инициатива, которая идёт от нашего российского миллиардера Юрия Мильнера, я думаю, про него уже многие слышали. Он дал сто миллионов долларов на развитие такого странного аппарата, который будет лететь "почти со скоростью света", процентов двадцать от скорости света, и за разумное время, за пару десятилетий сможет долететь реально до ближайших звёзд, исследовать сами звёзды и планеты, которые рядом с ними. Это удивительный аппарат.

Сам аппарат будет меньше напёрстка, совсем малюсенький, даже не наноспутник, а какой-то микроспутник, привязанный к световому парусу. И парус будет небольшой: это тоненькая светоотражающая плёночка размером три на три метра, всего лишь десять квадратных метров. Но на неё будет направлен луч очень мощного лазера, даже системы лазеров, которые своим световым давлением разгонят этот аппарат до очень большой скорости. И не один, конечно, если технология будет освоена, то таких микроспутников с маленьким лазерным парусом можно будет наделать сотни и сотни, и запустить их в разных направлениях к ближайшим звёздам. Это очень интересная инициатива, деньги уже есть, технологии пока нет. Но мы знаем, что деньги, в общем, часто стимулируют развитие новых технологий.

Нам надо, во-первых, сделать микроспутники, но это, мне кажется, уже понятно как: сегодня микрочипы достаточно маленькие и разумные. А вот световой парус пока непонятно как делать. Потому что на него колоссальной мощности свет будет направлен, и если эта тоненькая плёночка поглотит хотя бы одну миллиардную долю этой энергии, она вмиг испарится. Это должно быть вещество, абсолютно отражающее свет, ничего не оставляющее себе, идеальное зеркало. В прямом смысле идеальное — стопроцентно отражающее свет. Пока такого материала нет, но есть идеи как его сделать, многослойные интерференционные покрытия. Если будет освоена эта технология, то мы в ближайшие лет двадцать увидим полёты к звёздам. Не просто за пределы Солнечной системы, а очень далеко за пределы, реально за пределы, к другим звёздам. Это расстояния несопоставимые. Свет от Луны до нас идёт около секунды, от самых далёких планет — несколько часов, от ближайших звёзд — годы и годы. Годы идёт свет. Это рывок, который потребует новых технологий. Но есть надежда, человек рискнул ста миллионами, наверное, понимая, что технологии такие можно создать. Это интересная инициатива. Я рад, что это наш человек, это выпускник моего родного физфака МГУ.

Ниже: Юрий Борисович Мильнер и Стивен Хокинг

Интервьюер: Может быть, что-то уже создано из нового типа двигателей, которые бы позволили отправить аппарат на большие расстояния?

Владимир Георгиевич: Нет, пока реактивные двигатели не годятся для этой цели. Те, что есть, а есть пока только химические двигатели: топливо, кислород, сжигание — обычные наши ракеты. На этом никуда не улетишь, мы с их помощью с трудом до планет долетаем. Есть направление следующего шага. Следующий шаг — это атомные, ядерные реактивные двигатели, которые, конечно, намного мощнее, намного экономичнее, чем наши химические, так же, как атомные электростанции лучше, чем сжигать нефть и газ.

Ниже: Атомный ракетный двигатель

Но их до сих пор побаиваются. Они не очень экологичны, это всё-таки радиоактивное вещество. Их пытались освоить в шестидесятые годы: и у нас был создан атомный ракетный двигатель, и у американцев был создан. Их испытали, они вроде заработали. На стендах, тут, на Земле. Но их не рискнули использовать для космических аппаратов. Для военных они неинтересны, военным далеко летать не надо — с одного континента на другой надо бомбу перекинуть, дальше им некуда. А когда что-то не интересно для военных, оно сразу тормозится в своём развитии. Космонавтика всё-таки заточена на военные цели. И атомные двигатели пока остались недоразвитыми, недоиспользованными. Но есть надежда, что мы на них перейдём, и тогда в сочетании атомный источник энергии + плазменный ракетный двигатель, который с огромной скоростью выкидывает вещество, это, вообще говоря, уже заявка на межвёздные путешествия. Но всё-таки не человека. Человек очень тяжёлый, человеку нужно много всего. Робот весит килограмм, от силы сотню килограммов. А полёт даже одного человека вдаль это тонны и тонны. Сразу мы упираемся в размеры и вес самого человека, в то, что ему нужно кушать, дышать, пить, купаться, менять одежду, и мало ли что ему надо. Всё это делает ракету неподъёмно тяжёлой, двигатели невероятно мощными и деньги невероятно большими на сооружение вот этого всего. А роботы лёгкие, надёжные, быстрые. Наверное, полетят за пределы Солнечной системы уже скоро.

Интервьюер: Расскажите о наиболее выдающихся конструкторах, инженерах, которые этих роботов создают.

Владимир Георгиевич: Мы знаем имена главных конструкторов эпохи Королёва, был даже совет главных конструкторов: Бармин делал космодромы, Королёв делал ракеты. Но это генералы, а воюют солдаты. Генералы просто контролируют весь этот процесс. Да, они выдающиеся в своём смысле, как организаторы этого производства, как люди, понимающие что и когда надо делать.

Ниже: "Совет Главных конструкторов". Слева направо: В.П. Бармин, В.П. Глушко, С.П. Королёв, Н.А. Пилюгин, М.С. Рязанский, А.Ф. Богомолов. Байконур. 1957 г.

Но я даже не знаю каких-то великих имён нынешних организаторов. Есть просто предприятия. Например, предприятие имени Лавочкина, так называемая "Лавочка", там делали замечательные зонды эпохи покорения Луны. Наши автоматы садились на Луну, брали пробы грунта и привозили их на Землю, никто ещё этого не повторил. Наши луноходы, да, пусть они были примитивными, но они бегали по Луне, не так как китайские, сто метров пробежал и сломался, а проходили десятки километров. Сегодня бы им нормальное научное оборудование, они бы ещё очень даже там поработали. Это всё там, "на лавочке", НПО имени Лавочкина.

Ниже: Семён Алексеевич Лавочкин

Кто делает сейчас, я их имена не знаю, но надеюсь, что они будут работать не хуже, чем предыдущие поколения инженеров. Я, например, восхищён «Луной-3», это наш первый аппарат, который сфотографировал обратную сторону Луны. Компьютеров тогда не было, электронных фотоаппаратов тогда не было, были обычные плёночные аппараты и какие-то там музыкальные шкатулки с пружиной вместо, грубо говоря, современных процессоров. А они летали и делали то, что лучше них никто в ту эпоху не мог сделать.

Ниже: Аппарат «Луна-3»

Мы опять возвращаемся к тому, что бросили три, почти уже четыре десятилетия назад, к созданию автоматических межпланетных аппаратов. Ясно, что несколько десятилетий — это разрыв традиций между старыми инженерами и современными. Наверное, мы будем наступать на те же грабли и совершать те же ошибки, делая открытия в этой инженерной области создания маленьких, но разумных аппаратов. Надо быстро набирать этот опыт. Американцы его не теряли, в этом их превосходство, а нам снова приходится догонять. Но мы видим на примере китайских инженеров, которые начали этим заниматься недавно и очень быстро набирают темп, очень быстро. Надо, может быть, у них теперь учиться тому, как делать космическую технику, и быстро совершенствоваться в этом направлении. Может быть у них, и у американцев, и у европейцев. В конце концов, единственный аппарат, севший на поверхность Титана, это Европейский аппарат — «Гюйгенс» — замечательная машина, не всё там было ладно, но он сел и работал на Титане. Бог знает, где этот Титан, но он долетел и работал.

Ниже: Аппарат «Гюйгенс»

Интервьюер: Снова обратим взор в космос. Расскажите, пожалуйста, в чём заключается парадокс Ферми?

Владимир Георгиевич: Парадокс Ферми — это старая история: в середине пятидесятых, когда многие были увлечены идеей связи с инопланетными цивилизациями, летающими тарелками, казалось, что цивилизации уже тут и так далее. И, самое главное, это были годы, когда на Земле в развитых странах очень стремительно и у всех на виду происходил технический прогресс. Начало XX века — только поехали первые автомобили и полетели первые самолёты. Середина XX века — освоена атмосфера, стратосфера, летают самолёты, носятся автомобили, а в конце пятидесятых ракеты в космос полетели. Технический прогресс был таким быстрым, что люди наивно экстраполировали это на далёкое будущее. Казалось, что через сто лет мы завоюем Солнечную систему, а через тысячу лет будем у соседних звёзд. Казалось, что так оно и будет. И тогда идея: значит, через несколько тысячелетий вся галактика будет наша, все сотни миллиардов звёзд. Хорошо. А что, кроме нас нет в космосе других разумных? Было бы странно, если бы их не было. А что, они не могли на несколько тысячелетий раньше нас начать этот бурный технический прогресс? Так почему же они ещё к нам не прилетели. «Где же они?!» — сказал Ферми.

Ниже: Энрико Ферми

Он, конечно, издевался над теми, кто так наивно верил в технику и развитие земной цивилизации. Это было сказано с издёвкой, но, как любая издёвка, оно стало таким почти афоризмом — «Где же они?» А действительно, где же они? А ведь эта надежда на развитие цивилизации не потеряна, мы по-прежнему быстро развиваемся, закон Мура — каждые два года процессор увеличивается в десять раз в своих возможностях, наши компьютеры сейчас невероятно мощны. Долго ли это будет продолжаться, и чем это кончится. И вообще говоря, это настораживает: если их нет уже здесь, значит, через тысячу лет нас не будет уже там. А что же тогда с нами произойдет. К чему приведёт этот технический прогресс столь стремительный, если мы не освоим всю галактику? Что Земля сколлапсирует? Цивилизация сама себя убьет, отравит, взорвёт? К чему всё это приведёт? К чему это привело у них, которые раньше нас стали развиваться на других планетах.

Мы довольно молодая цивилизация. Земля родилась спустя десять миллиардов лет после Большого взрыва, десять миллиардов лет было у Вселенной, чтобы наплодить другие цивилизации, чтобы заселить нашу галактику разумными существами. Где же они? Вот он, парадокс Ферми: мы ожидаем сплошь оккупированную разумными существами галактику, а видим её абсолютно пустой от проявления цивилизаций. Земля уже в радиодиапазоне очень яркий объект, она шумит на всю галактику. Мы уже космические аппараты к другим звёздам отправляем, а в ответ тишина. Мы уже полвека пытаемся услышать радиосигналы из космоса, и не слышим их. Хотя аппаратура стала невероятно чувствительной. Мы уже прослушиваем весь радиодиапазон: от самых коротких до самых длинных волн. Всё, что проходит сюда, к поверхности Земли сквозь ионосферу, мы прослушиваем прямо канал за каналом. И тишина. Никто нам ничего не передаёт. Мы посылаем свои сигналы, правда, недавно стали посылать, они не очень далеко улетели, но пока тоже никто не отозвался. Вот это "великое молчание Вселенной" и есть парадокс. Мы быстро развиваемся, а больше никого нет. Как это так, что же с ними случилось?

Интервьюер: На ваш взгляд, как это можно объяснить?

Владимир Георгиевич: Не знаю. Для себя я нашёл ответ на молчание Вселенной. Ответ такой: мы прослушиваем радиосигналы, потому что это наиболее понятный для нас способ космической связи, мы со своими спутниками связываемся по радио и так далее. Но может быть те, которые ушли вперёд, уже давно забыли про радио, как мы забыли про многие средства связи: про голубиную почту или что-нибудь такое примитивное. Сто лет назад радио оказалось прорывом, это было единственное средство дальней связи. А сегодня... кто сегодня слушает эфирные радиоприёмники? Мы получаем по оптоволокну сигнал в свой компьютер, в свой телевизор. А оптоволокно не шумит на всю Вселенную, оно не выпускает из себя сигнал. Это только наши останкинские мощные телепередатчики, в основном, в космос выбрасывают информацию. В этом году мы перешли с аналогового телевидения на цифровое, а для цифрового эфирное вещание не лучший способ. Если они давно уже перестали вещать в эфир, то что мы услышим.

Можно сказать, что они же должны со своими спутниками по радио говорить, значит, этот сигнал может и до нас дойти. Давайте посмотрим, что сейчас со спутниками происходит. Уже с ближайшими спутниками мы общаемся по лазерному лучу. Уже есть разработки, они будут в ближайшие годы, со спутниками на орбите вокруг Марса общаться по лазерному каналу. Лазер намного эффективнее. Радио довольно медленное, низкая частота, мало мегабит в секунду можно передать, а по лазерному лучу гигабиты летят в секунду. Если так дело дальше пойдёт, то и мы перестанем в космос излучать радиосигналы. Единственные кто, наверное, ещё долго не откажется от радио, это военные. Их радиолокаторы прощупывают околоземное пространство: и их, и наши, и всех, кто занимается серьёзной обороной страны, прощупывают космос: кто летит, наши/не наши спутники. От этого, видимо, трудно отказаться, радиолокация — это единственный способ пока. А что такое военный радиолокатор, это мощный радиовыстрел, мощный всплеск энергии, брошенный в космос, и кусочек от неё отражённым от спутника приходит на Землю. А куда вся остальная [девается]? Остальная энергия радиоимпульса уходит в далёкий космос. В нём нет никакой информации, это не послание внеземным цивилизациям, это просто ба-бах. И мы такие ба-бахи время от времени получаем из космоса, ведь уже пятьдесят лет мы его прослушиваем и нельзя сказать, что мы вообще ничего не получаем. Мы разумного сигнала не заметили, но вот такие радиовспышечки бывают, приходит из космоса. Может быть, это как раз их системы противоракетной обороны там посылает по своим нуждам сигналы, а часть из них доходит до нас. Я очень на это надеюсь, что всё-таки они там есть. Где же они? Они там, занимаются своими делами и не интересуются нами.

Интервьюер: А как вы думаете, теоретически могут когда-нибудь стать возможными межзвёздные экспедиции, чтобы прямо полететь и проверить?

Владимир Георгиевич: Вы имеете в виду экспедицию человека.

Интервьюер: Да, теоретически.

Владимир Георгиевич: Теоретически это возможно уже и сегодня. Ещё в семидесятые годы были первые вполне инженерно проработанные проекты звездолётов, вполне осуществимые на основе технологий уже созданных на Земле. Они продолжаются и сейчас — звездолёт «Дедал» и другого типа. Но если оценить стоимость этих проектов, окажется, что ни одна страна... Во-первых, на что они способны. Они, конечно же, со скоростью света летать не будут, они будут летать с хорошей скоростью, так, чтобы, может быть, за пятьдесят лет, за восемьдесят лет до ближайших звёзд долететь. Но ближайшие звезды, честно говоря, не очень нас интересуют. А, скажем, до ближайшей тысячи звёзд, это уже потребуется смена поколений, то есть, надо будет запускать родителей, чтобы их дети или внуки [долетели]. В этом тоже ничего страшного нет, это нормальный процесс. Это было бы интересно. Но стоимость невероятная, то есть, вся индустрия земного шара, все богатые развитые страны на десятилетие должны заняться производством одного такого звездолёта. Понятно, что никто на это не решится. Те деньги, что мы отпускаем на космонавтику — мы, американцы, китайцы — это доли процента от бюджета страны. А бросить весь бюджет на такие проекты... В чём их смысл — совершенно непонятно.

Ниже: Один из концептов звездолёта «Дедал»

Интервьюер: А какой на ваш взгляд будет космонавтика будущего?

Владимир Георгиевич: Не знаю, смотря о каком будущем речь. Космонавтика сейчас замедлила темпы своего развития и, наверное, она так эволюционировать будет в ближайшие десятилетия более или менее понятно — это Луна и Марс. Космонавтика в смысле человека или вообще?

Интервьюер: Вообще.

Владимир Георгиевич: А, ну вообще она очень разнообразна. Сейчас многие частные фирмы занялись космонавтикой, это замечательно, они очень рационально используют те небольшие деньги, что имеют. И спутники стали чрезвычайно разнообразными. Например, все мечтают в ближайшие годы космический интернет создать, и уже многие этим занялись. И это к нам прямо, без всякого контроля со стороны крупных фирм или политических каких-то амбиций, просто из космоса будет приходить сигнал на наши гаджеты. Это здорово. И, конечно, этому будут всячески препятствовать многие правительства, которые не хотят этого. Но коммерция всё равно перебьёт это дело, как перебивала всегда. В этом направлении всё понятно.

А вот в направлении пилотируемой космонавтики, мне кажется, какой-то разброд. Китайцы собираются большую космическую станцию сделать, то есть, они идут шаг за шагом за нами и за американцами, и ещё некоторое время будут у Земли. Мы собираемся на Луну, уже эти планы к тридцатому году опубликованы. Не знаю, как они, состоятся или нет. Американцы, очевидно, собираются на Марс, на Луне им делать нечего, им надо вновь быть на frontiers, на самом передовом рубеже, они хотят доказывать всем, что они в технологиях лидеры. Вот это вот, наверное, на ближайшие десятилетия круг тех задач, которые пилотируемая космонавтика решит. Дальше... дальше очень трудно себе что-то представить, очень трудно. Я больше, чем на тридцать лет вперёд, в этой области не могу замахнуться. Спросите у братьев Райт, что будет через тридцать лет после того как их первая этажерка поднялась на пять метров и пролетела триста метров. Они могли бы сказать, что в начале Второй мировой войны, а это как раз тридцать лет спустя, может, тридцать пять, полетят реактивные самолеты (первые реактивные самолеты полетели уже в начале сороковых)? Нет, конечно! Ничего подобного они не могли себе представить. Так же и нам трудно представить развитие космонавтики, потому что она развивается очень неравномерно. Как только она становится нужна каким-то крупным структурам — военным, политикам, а сегодня бизнесменам — так она делает рывок. Как не нужна — она на десятилетия может остаться в стопорном состоянии, в латентном состоянии. Прогнозы очень трудно делать.

Интервьюер: Спасибо.

===================

Источники:

SciTeam

Наука | SciTeam